Теневой Капитал (СИ), стр. 10
— Обещал поднять архивы Клуба. Там у них бухгалтерия с семнадцатого года, может, что и всплывёт. Может, он сам себе квитанцию выписывал.
— А слюна? — спросил я.
Штерн помолчал. Это мне тоже не понравилось. Штерн не умел молчать, куда больше он любил орать и иногда скрипеть.
— Слюна стерильная, — сказал он наконец. — Ферментов ноль. Амилазы нет, лизоцима нет, ничего нет. Как дистиллированная вода практически. Но в ней есть следовые количества одного вещества. Я сначала думал, что ошибся, перепроверил на РУМе по третьей гармонике.
— Какого вещества?
— Кваса, — сказал Штерн и посмотрел на меня через свои толстые линзы. Глаза за ними были огромные. — Вашего. Из Нижнего ящика. Она его пила, молодой человек. Долго. Регулярно. Минута в минуту, я бы так сказал по концентрации. Её до вас кто-то поил.
Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. Те самые, которые теперь и так всё время были холоднее, чем у нормальных людей. Тридцать пять градусов, как меряла Лера. Раны, которые затягиваются без шрамов.
Лера стояла рядом и не смотрела на меня. Очень старательно не смотрела.
— И что это значит? — спросил я. Голос у меня вышел ровный, хотя я не знаю, как.
— Это значит, что квас для неё не яд, а часть рецепта, — сказал Штерн. — А что это значит для вас, вы и сами догадываетесь. Вы не дурак. Вы жадный, но не дурак.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
Он поправил авоську на сгибе локтя. Кефир звякнул о коробок с драже.
— Вы куда собрались в таком виде? — спросил он, оглядев мою куртку. — На свадьбу?
— На Садовод, — сказал я. — За пустыми носителями. Конфеты, зажигалки, что-то без бренда. Чтобы Правило ложилось чисто.
Штерн хмыкнул.
— Пустота имеет вес, молодой человек. Это вам любой рентгенолог скажет. Пустую грудную клетку на снимке видно лучше, чем полную. — Он постучал костяшкой пальца по стеклу холодильника. — И самая тяжёлая пустота у вещи, которую сделали, но никто не ждал. Её никто не хотел, никто о ней не мечтал. Её просто произвели, потому что станок работал. Вот она тяжёлая, как свинец. И в неё что угодно влезет и не вывалится.
Мы с Лерой одновременно посмотрели на Фину. Она отскребала клей с полки, сосредоточенно высунув кончик языка. Штерн проследил наш взгляд и ничего не сказал. Только поправил бинт на лбу.
— И ещё, — сказал он уже от двери. — На больших рынках водятся свои паразиты. Закупщики. Обычные люди с виду. Жилетка, пакет, лицо такое, что через минуту не вспомнишь. Они скупают у людей не товар.
— А что?
— Желание торговаться. — Штерн толкнул дверь, и звонок над ней звякнул. — Если вы на рынке вдруг поняли, что вам не хочется спорить о цене, значит, вас уже купили, молодой человек. Со всеми потрохами. Вас, такого жадного, они бы с удовольствием купили. Вы им на неделю еды. А может и на месяц.
Дверь закрылась. Звонок звякнул ещё раз, сам, будто передумал.

До Люблино мы ехали на метро, потом на маршрутке, которая пахла ёлочкой-ароматизатором и чьими-то котлетами. Лера всю дорогу молчала. Один раз, на пересадке, она сказала:
— Он сказал «минута в минуту».
— Я слышал.
— Влад тоже, наверное, пил минута в минуту. Как и ты.
— Лер, давай не в маршрутке.
— Давай, — согласилась она. И больше не говорила. Только на повороте, когда маршрутку качнуло, взяла меня за рукав и так и не отпустила до остановки.
А потом был Садовод.
Я забыл, какой он. Нет, я помнил цифры: сорок гектаров, десять тысяч павильонов, сто тысяч человек в день. Но цифры не пахнут. А Садовод пах. Пах горячим пластиком, чебуреками, дизелем от погрузчиков, дешёвым парфюмом из ларьков с подделками и ещё чем-то кислым, складским, чем пахнет картон, когда его тысячу раз мочили и сушили. Над входом висела вывеска, по ней бежали буквы, половина диодов не горела.
Нас сразу всосало. Толпа текла, как вода в водосток, и выплюнула нас в первую линию павильонов. Справа кричали по-узбекски, слева по-китайски, сзади на чистом русском:
— Поберегись! Ноги, ноги убрали, девушка!
Мимо пролетела тележка, гружённая коробками в три моих роста. Её толкал парень лет восемнадцати в оранжевой жилетке, и я видел, как у него дрожат локти. Я помнил это ощущение. Пару лет назад я был этим парнем. Сто рублей за ходку, если до дальних рядов. Пятьдесят, если хозяин жадный.
— Ты здесь как дома, — сказала Лера, глядя на меня.
— Я здесь как в армии, — сказал я. — Тут свои правила, Лер. Тут если ты остановился посреди прохода, тебя переедут, и ты будешь виноват. Тут нельзя спрашивать «сколько стоит», тут спрашивают «какая цена от коробки». Тут если ты сказал «подумаю» и ушёл, обратно можешь не возвращаться, цена выросла. И ещё тут нельзя показывать, что ты чего-то очень хочешь.
— Как в Изнанке.
— Ну. Только штрафы выписывают люди.
Первым был Ашот Павлович. Зажигалки.
Его павильон стоял на углу второй линии и весь, от пола до потолка, был забит коробками с зажигалками. Сам Ашот Павлович, полный, лысеющий, в кожаном жилете поверх рубашки, сидел за столиком с калькулятором и ел мандарин. На столике лежал рекламный буклет, где «Крикеты» были выложены в форме сердца.
— Сто тысяч штук, — сказал я.
Ашот Павлович перестал жевать.
— Сто тысяч, — повторил он медленно, будто пробуя на вкус. — Хорошее число. Садитесь, молодой человек. Девушка, садитесь. Чай? Мандарин?
Он назвал цену за штуку. Цена была нормальная. Слишком нормальная. Я достал телефон, открыл калькулятор и попросил его расписать. Ашот Павлович вздохнул, как человек, который понял, что сегодня будет работать.
— Значит, так, — сказал я, глядя в его листок. — Цена у вас по курсу. По какому курсу?
— По ЦБ.
— По ЦБ плюс сколько?
Ашот Павлович посмотрел на меня с уважением.
— Плюс два.
— Плюс два это вы потом нам посчитаете, когда коробки уже в газели будут. Дальше. Погрузка отдельно?
— Погрузка отдельно, молодой человек, это же грузчики, им тоже кушать надо.
— Поддон отдельно?
— Поддон возвратный.
— А если не вернём?
— Тогда не возвратный, — развёл руками Ашот Павлович.
— Упаковка входит?
Тут он замялся. Я ждал. Это самое главное в торговле: замолчать и ждать. Кто первый заговорит, тот и заплатит.
— Упаковка не входит, — признался Ашот Павлович.
— Хорошо. Убираем плюс два, убираем поддон, упаковку берём на себя, погрузка ваша. И от объёма шесть процентов.
— Три.
— Пять, и я беру не сто, а сто двадцать.
Ашот Павлович посмотрел на меня долго, отложил мандарин и протянул руку.
— Четыре, и вы мне нравитесь.
Я пожал. Краем глаза я видел Леру. Она сидела очень прямо, с чашкой чая, к которой даже не притронулась, и смотрела на меня так, будто впервые увидела. Не так, как на парах, когда я засыпал на задней парте. И не так, как в метро, когда мы отбивались от той дряни на эскалаторе. По-другому.
Я не стал думать, как. Мне надо было торговаться.
— Теперь главное, — сказал я. — Они мне нужны без маркировки.
— Без чего?
— Без логотипа. Без картинок. Без надписей. Голые. Просто пластик и кремень.
Ашот Павлович откинулся на стуле. Стул скрипнул.
— Молодой человек, — сказал он. — Без маркировки у меня только неприятности. Вы знаете, сколько стоит сертификат? А знаете, что такое «Честный знак»? Мне без маркировки даже таможня не пропустит, они там нюхают каждую коробку, как собаки.
— А если на заказ?
— На заказ я вам сердечки нарисую. Котиков нарисую. Хотите, ваше лицо нарисую. А пустую? Кому нужна пустая зажигалка? — Он вдруг наклонился через стол и понизил голос. — Слушайте, а чем вы тут варите, молодой человек?
— В каком смысле? — не понял я.
— В прямом. Сто двадцать тысяч зажигалок без маркировки. Мне клиент на прошлой неделе так же брал, только колбы и горелки. Я его потом по телевизору видел, в «Петровке». — Ашот Павлович выразительно покосился на Леру. — Девушка у вас химик?
