Теневой Капитал (СИ), стр. 9
— Худи снимаешь, — сказала она.
— Оно чистое.
— Нет. Застиранное. Это разные вещи. — Лера подняла капюшон худи двумя пальцами и посмотрела на свет, как Штерн смотрит рентгеновский снимок. — Денис, на опте тебя оценят за три секунды. Сначала по ботинкам, потом по рукам, потом по куртке. Если ты придёшь в этом, тебе дадут розничную цену и ещё сверху накинут за то, что ты им не понравился.
— А если приду в новом, накинут за то, что понравился.
— Нет. Если придёшь в новом, решат, что за тобой кто-то стоит. А с теми, за кем кто-то стоит, торгуются аккуратнее.
Я ворчал, но надел. Новую куртку, тёмно-серую, плотную, за которую до сих пор было стыдно перед собой из прошлого месяца. Новые джинсы. Кроссовки оставил старые, потому что тут я упёрся насмерть: на Садоводе ходят километрами, и в новой обуви к обеду у меня бы ноги превратились в фарш.
Сама Лера вышла из хламовника, где у меня теперь стояла душевая, совсем другой. Никаких цепей, никакого чокера, никаких серебряных колец. Чёрные джинсы, чёрная водолазка, простая куртка, волосы убраны под шапку так, что пепельных прядей не видно. Только кулон остался, но она спрятала его под ворот.
Я, наверное, слишком долго на неё смотрел.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Ты как будто в бухгалтерию собралась.
— Альтушку на рынке запомнят, — сказала она. — Мне надо, чтобы не запомнили.
— Лер, тебя в какой угодно одежде не запомнить сложно.
Я сказал это раньше, чем успел подумать. Лера моргнула, потом отвернулась и начала очень внимательно застёгивать молнию на куртке, хотя молния была уже застёгнута.
— Это был комплимент или претензия? — спросила она приглушенно в молнию. На меня так и не посмотрела, словно не хотела показывать свое лицо в этот момент.
— Ну… назовём это оценкой рисков.
— Ну-ну.
Фину мы не взяли.
Решили это ещё ночью, когда она сидела в куртке на ящике со шваброй на коленях. Лера сказала первой, тихо, пока Фина ушла мыть банки:
— Там толпа. Тысячи людей, и все что-то не доделывают. Не досчитали, не договорили, не дотащили. Каждый второй торгуется и бросает на середине. Для неё это как для тебя сирена над ухом, только внутри.
— Она будет пытаться всё закончить, — понял я.
— Точнее, закончить за всех. А это не реально. И тогда реактор… Или что там внутри неё…
Лера не договорила, и это было правильно. Мы оба помнили, с каким свистом тушка Сергуньки летела через весь зал…
Утром я объяснял Фине. Она стояла передо мной в синей жилетке с бейджиком «ШВАБРА. Стажёр», и лицо у неё было такое, будто я говорю ей, что с Лерой ведем её к ветеринару, усыплять.
— Ты остаёшься с тётей Зиной и с Толиком, — сказал я. — Мы тебя не наказываем, это важная работа. Видишь стеллаж с консервами?
Фина посмотрела на стеллаж.
— Тётя Зина вчера написала новые ценники. Ты их переклеишь. Все. Старые снять, клей отскрести, новые поставить ровно по нижнему краю. Это много, Фин. Считай, на весь день.
Фина посмотрела на стеллаж ещё раз, уже по-другому, оценивающе. Я видел, как у неё в голове что-то начинает раскладываться по полочкам. Сорок полок, по двадцать позиций, клей, скребок.
— А если закончишь раньше, — добавил я, — там ещё бытовая химия.
Она кивнула. Медленно, но кивнула.
Тётя Зина как раз вешала пальто на крючок.
— Опять мне девку свою подкидываешь? — спросила она без злости. — Ладно. В прошлый раз она мне полы за смену четыре раза перемыла, я даже не ругалась. Только кормить её надо, она же худая, как черенок. Денис, ты её кормишь вообще?
— Кормлю, тёть Зин.
— Плохо кормишь.
Толик за кассой раскачал банку.
— Не ссы, Денчик, — шепотом пробухтел он, когда тётя Зина отошла. — Я за ней пригляжу. Если чё, я её словом. У меня слово тяжёлое.
— Ты только без «Капусты», — сказал я. — Оно толкьо от голоса Сергея работает, но мало ли.
— Чё я, дурак, что ли? Я вообще овощи не уважаю. Кроме огурцов.
Второй раз я оставлял Фину без себя на целый день. В первый раз всё прошло отлично: тётя Зина научила её разгадывать сканворды, а точнее, Фина научила тётю Зину вписывать буквы ровно в центр клеточки. Ну и еще под тем самым холодильником удачно помыла.
Может, и сейчас обойдётся. Я сказал себе это два раза и оба раза не поверил.
Штерн пришёл в половине одиннадцатого, когда мы уже стояли в дверях.
Я узнал его ещё через стекло. Седые клочья во все стороны, в очках линзы толщиной с палец, свитер с оленями, бегущими к левому плечу. Сверху на свитер он, к счастью, надел пальто, а не резиновый фартук, и в руках у него были не щипцы, а авоська. Настоящая сетчатая авоська, в которой лежала бутылка кефира и газета.
На лбу у него был белый бинт вместо повязки.
У меня внутри что-то холодно сжалось. Правило Ночного Приюта я знал наизусть: трёхглазых не впускать, за нарушение СМЕРТЬ, большими буквами. Я видел, что под бинтом у Штерна шишка, а не глаз. Он сам снимал повязку. Но Штерн тогда так загадочно ухмыльнулся, сказав, что настоящий третий глаз «в другом месте, которое даже рентген не покажет». У меня с тех пор периодически чесалась фантазия.
Может, он просто пошутил. А может и нет.
Потом я посмотрел на часы. Десять тридцать две. День. Ночной Приют днём не работает, днём тут продают кефир и «Беломор». И даже если у Штерна есть третий глаз где-то в неожиданном месте, Терминал вряд ли станет проверять это при тёте Зине.
— Доброе утро, доктор, — сказал я, открывая дверь.
— Утро не бывает добрым, молодой человек, оно бывает только ранним, — проскрипел Штерн и прошёл внутрь, оглядев зал так, будто искал, где тут плесень. — Мне по пути. Я не хочу ждать, пока поганый Серёжа со своими переломами соберётся мне моё драже привезти. Я его скорее на флюорографе увижу, чем у себя на пороге.
Я достал из-под прилавка коробок. Две «Овации» из холодковой партии, чистые, мы их проверяли.
Зая в ту ночь отдельно велела отложить их для Штерна, благо он все равно обещал лично наведаться. Штерн взял коробок, раскрыл, понюхал, закрыл и сунул в авоську к кефиру.
— Мятные, — сказал он. — Пфе, пошло. Но да ладно. Где ваша святая девочка?
Фина выглянула из-за стеллажа со скребком в руке. Штерн мгновенно переменился в лице: морщины разгладились, и на секунду он стал похож на дедушку, увидевшего внучку на выпускном.
— Работает, — сказал он с удовольствием. — Работает, золото моё. Это правильно. Пусть работает.
Потом он взял меня за рукав и отвёл к холодильнику с молочкой. Лера пошла за нами, и он её не прогнал, только глянул поверх очков на её ворот, туда, где под водолазкой был кулон.
— Я тут результаты получил, — сказал Штерн, понижая голос до скрипа. — Соскоб и слюну. Остальные бесполезные в её случае.
— Те, что из «Био-Теста»?
— Да. В тот же день забрал, пока Кристина не отправила их в лабораторию «Инвитро» с пометкой «странное». Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду, у меня давление.
Он снял очки и начал протирать их подолом свитера. Это, подозреваю, был плохой знак.
— Соскоб с кожи. Клетки эпидермиса уложены шестигранниками. Ровными. Как соты. Человеческие клетки так не лежат, они лежат как придётся, как пьяные в электричке. А у неё каждая на своём месте, и в каждом шве между ними микроскопический узелок. Фирменный. С фаской под сорок пять. Я этот узелок тридцать лет вижу во сне, молодой человек. Его вяжет только один идиот на всём белом свете.
— Сергунька, — сказала Лера.
— Серёжа. — Штерн надел очки обратно. — Я с ним говорил. Он лежит в своем сраном Клубе весь в гипсе, мычит, но говорить через свою пищалку может. Он не помнит. Честно не помнит, я проверял, я по голосу слышу, когда он врёт, у него эхо тогда отстаёт на треть секунды вместо четверти. Не помнит ни операции, ни девочки, ни заказчика.
Я кивнул. Тоже самое нам ранее и сам Сергунька рассказал.
