"Зарубежный детектив 2026-36". Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 61
– Вы хорошо знаете этого викария? – спрашивает он. Земля между могилами очень неровная, и он едва не вывихнул лодыжку на одном из комьев дерна.
– Нет, он ведь живет здесь всего пару лет. Мы сами не особо ходим в церковь. Ну, ночная месса… на Пасху, если вы помните.
– Как низко пало христианство!
– А что насчет вас, сэр? Вы человек религиозный?
– О да, я каждую ночь молюсь о том, чтобы вы наконец перестали изводить меня вопросами.
Коутс ждет их на лавочке в начале кладбища, на коленях его лежит iPad. Пасторского воротничка на нем нет – так можно было одеться для игры в бильярд в каком-нибудь пабе. Харди замечает, что Коутс находит удовольствие в том, что выглядит более современно, чем от него ожидается, и что ему не терпится что-то продемонстрировать им с помощью своего iPad, поэтому умышленно игнорирует это. Он не в восторге от духовенства в принципе, но в этом смысле нет ничего хуже, чем ультрамодный викарий. У него, наверное, где-то на стене висит электрогитара, а за алтарем стоит синтезатор.
– Насколько хорошо вы знаете семью Латимеров?
Коутс опускает свой iPad.
– Я лучше знаю Лиз, бабушку. Это одна из наших прихожанок. Но я веду занятия клуба по информатике в школе Дэнни. Он был очень способным учеником, как и Том.
При этих словах лицо Миллер расцветает.
– Они все схватывают интуитивно. И скорее похоже на то, что это я должен держаться на уровне с ними.
Голова Харди напряженно работает: теперь, когда в церкви больше нет детского хора, когда дети поклоняются алтарям «Майкрософта» и «Эппл», каким образом можно получить лучший доступ к маленьким мальчикам?
– А зачем вы ведете занятия в клубе информатики? – спрашивает Харди.
Прежде чем ответить, Коутс скрещивает руки на груди.
– Я пытаюсь поддерживать связь с обществом всеми доступными способами. К тому же меня об этом попросили. Насколько я знаю, последний учитель, который здесь по-настоящему разбирался в компьютерах, заработал себе нервный срыв.
– О да, это был мистер Броутон! – вмешивается Миллер. – Бывало, просто сидит и смеется не понятно чему.
– Да уж. В общем, у меня оказалось преимущество по сравнению с человеком, который хихикает сам с собой.
– Где вы были в ночь смерти Дэнни? – говорит Харди, чтобы положить конец всему этому трепу.
– Я уже рассказывал об этом вашим полицейским… Был у себя дома, один. Я живу в доме у подножия холма. Встал поздно, пытался писать проповедь. Стараюсь оперативно откликаться на события жизни. У меня жуткая бессонница. Вот уже шесть или семь лет. Не могу найти средства от нее, все перепробовал. Поэтому я часто долго не ложусь, брожу – лучший мой способ справиться с этим.
Харди слушает, а взгляд его тем временем гуляет по сторонам. Он отмечает для себя, что с церковного двора видно спортивную площадку, которая выходит к дому Латимеров. Миллер в голову приходит та же мысль.
– Но вы не бродили по улице в ночь на четверг?
– Я этого не помню, – говорит Коутс. – Я хотел сказать, что я мог в какой-то момент выходить подышать свежим воздухом, я часто так делаю. Но точно я не помню.
Закончив разговор, Харди и Миллер в угрюмом молчании идут обратно через кладбище.
– Ненавижу то, во что я превращаюсь, – вдруг говорит она.
– В хорошего детектива?
– Становлюсь бесчувственной, грубею сердцем.
Ей еще только предстоит понять, что это одно и то же.
Быстроходный надувной катер, который возит туристов на захватывающие морские прогулки, пришвартован на самом краю пирса. Сьюзен Райт стоит у причала и раздает прохожим рекламные листовки.
– «Бластер Бродчёрча»! Получасовая прогулка! – Она насильно всовывает флаер в руку проходящей мимо мамаше. – Следующий заезд через пятнадцать минут, вам сюда, пожалуйста, лучшего вложения для пятнадцати фунтов у вас еще не было. Детям – за полцены, абсолютная безопасность гарантируется.
Женщина внимательно изучает лицо Сьюзен и крепче сжимает руку своей дочки. А листовку бросает в первую же мусорную корзину, встретившуюся на пути.
Следующий флаер достается Мэгги Радклифф.
– Выглядит привлекательно, – говорит она, окидывая Сьюзен взглядом. – Я Мэгги. Редактор из «Эха».
– Да, я видела вас на собрании.
– А вы Сьюзен. Или Элейн? – Впрочем, при виде горячего энтузиазма Мэгги взгляд Сьюзен становится все холоднее. – Ваша фотография с Морской бригадой мальчиков, где вы под другим именем, есть только у меня.
Мэгги торжествует, но Сьюзен невозмутима.
– Видно, ваши люди что-то перепутали и неправильно записали, – отвечает она.
– Если я насчет чего-то и вымуштровала свою команду, то это как раз на то, чтобы они правильно записывали и произносили имена людей.
Две женщины замерли напротив друг друга в патовой ситуации посреди прогуливающихся отдыхающих.
– Не знаю, что вам нужно, но я тут на работе, – в конце концов говорит Сьюзен.
Мэгги ничего на это не отвечает, только пятится по набережной, продолжая сжимать в кулаке флаер и не сводя глаз со Сьюзен.
28
Карен Уайт осторожно переступает через мешок с нераспечатанными письмами у входной двери дома Бэт.
– Спасибо, что согласились поговорить со мной.
Бэт кивает. Она по-прежнему не уверена, что поступает правильно. Это Лиз решила, что им необходимо пообщаться с прессой.
– Я здесь не для того, чтобы докучать вам, – говорит Карен, словно читая мысли Бэт. – Я здесь с самого первого дня, и я оставила вас в покое.
– Это правда, – подхватывает Хлоя. – Я оставила на пляже Большого Шимпанзе. Так она принесла его мне обратно, спасла, чтобы его не сперли.
– Я думаю, что эту историю нужно освещать подробнее, – говорит Карен. – Но это сумасшедшее лето, и сейчас вокруг столько других сюжетов.
Бэт эти слова не понравились. Те сюжеты, о которых она говорит, – это браконьерство в отношении фазанов, штрафы за парковку и сплетни о разных знаменитостях. А тут речь идет о жизни и смерти. Сюжет даже звучит оскорбительно. Еще хуже, чем дело.
– Так что нам нужно делать? – спрашивает Марк.
Следуя приглашающему жесту Бэт, Карен присаживается на диван, на самый краешек подушек, подтягивает рукава выше запястий и наклоняется вперед.
– О’кей, вам это может не понравиться, но одна из причин того, что смерть Дэнни не привлекла к себе внимания, которого она заслуживает, заключается в неправильной подаче биографических данных. Если бы он был девочкой, желательно белокурой, да еще и на пару лет младше, здесь бы от репортеров было не протолкаться. – Она ловит на себе взгляд Бэт, полный отвращения. – Мне очень жаль, – говорит она и при этом выглядит так, будто сказала это искренне. – А работает это примерно так. Одиннадцатилетний мальчик все время убегает из дому. Я понимаю, что звучит это грубо, но газеты всегда отражают только то, на что клюет публика. Если вы действительно хотите большего внимания к этому делу, все упирается в вас, Бэт. Если вы сами расскажете свою историю, на нее откликнется каждая мать. А если бы к статье я приложила еще и вашу фотографию вместе с Дэнни, мы бы получили под это разворот на две страницы.
Внутри Бэт сражаются два инстинкта: желание сделать все, чтобы обеспечить делу бо́льшую огласку, и ощущение, что при этом придется позволить им рыться в своем грязном белье. Чего она достигнет, став центром внимания прессы и вывалив свою подноготную журналистке, с которой только что познакомилась? Бэт ищет подсказку в лицах своих близких, но трижды натыкается в их глазах на отражение собственной тупой неуверенности.
– Это же «Геральд», я читаю «Геральд», – говорит Лиз с таким видом, будто эта газета ей что-то должна за почти сорок лет лояльности к изданию.
Бэт мало что знает о средствах массовой информации, но даже она понимает, что так это не делается. Она напряженно мнет в руках подол своего платья.
– А что, если она сначала покажет нам, что написала, прежде чем отсылать в редакцию?
