Печальный порядок, стр. 99
Как можно ожидать какого-либо удовлетворения от присяжных в таком месте, как Южная Африка, где разные национальности все еще находятся в плавильном котле, а южноафриканской нации еще только предстоит возникнуть в туманном и далеком будущем? Мы не поклоняемся идолу равенства, когда для него нет оснований. <…> Нельзя ожидать, что белые люди из разных частей Европы, прибывающие в Южную Африку без какого-либо понятия об империализме, будут помнить об имперских обязательствах или иных представлениях о справедливости и равных правах в отношениях между собой и теми, кого они считают ниже себя [899].
Конечно, к этому времени риторика империализма и британского подданства уже мало что значила на практике. В русле настроений самоуправляющихся колоний Ганди не подчеркивал право британских подданных на свободу передвижения. Он подчеркивал скорее права и равенство перед законом, которые должно давать длительное проживание в пределах границ сообщества под британским правлением. После ранних протестов против натальского диктанта 1897 года Ганди все больше признавал право нации принимать иммиграционные законы по своему усмотрению и сосредоточил внимание на дискриминационных внутренних законах. Он признавал необходимость «Ордонанса о сохранении мира» 1902 года, закрывшего въезд индийцам, которые прежде не проживали в Трансваале, хотя и жаловался на суровость его применения. Повторное принятие дискриминационных законов о проживании, регистрации и лицензировании после 1903 года было гораздо более серьезным вопросом. В передовой статье 1904 года в своей газете «Индиан опиньон» Ганди критиковал любую дискриминацию индийских подданных в Британской империи, но считал препятствия для новой миграции гораздо менее серьезными, чем посягательство на права нынешних и прежних жителей:
Хотя мы едва ли можем многое возразить против безжалостного применения закона к новым иммигрантам, мы все же считаем, что Департамент заходит слишком далеко, пытаясь вытеснить людей, которые уже обосновались в колонии. Едва ли справедливо выживать порядочных людей из колонии, словно они преступники, особенно когда известно, что тот самый Департамент, который позволил им въехать в колонию, теперь выгоняет их [900].
В сентябре 1906 года Трансвааль принял собственный вариант натальского закона, вводивший языковой тест для иммигрантов, а вместе с ним и «Черный закон», который требовал новой регистрации с отпечатками пальцев и разрешал депортировать индийцев, не предъявивших удостоверения личности по требованию. Ганди доказывал, что «Черный закон» должен стать главным предметом протеста, потому что, как только он будет отменен, Закон об ограничении иммиграции «утратит свое жало» [901]. Как он объяснял лондонской «Таймс»: «Британские индийцы даже в самых смелых мечтах никогда не претендовали на право свободной иммиграции в Трансвааль. Они признают существование различных предрассудков против всякой такой иммиграции и потому приняли принцип ограничения, действующий в Капской колонии, Натале и других британских колониях» [902]. На церемонии сожжения регистрационных удостоверений в августе 1908 года Ганди подробнее остановился на различии между правами на проживание и правами на международное передвижение:
Я заявляю, что эта страна принадлежит британским индийцам в той же мере, что и европейцам… но что означает это заявление? Я вовсе не имею в виду, что нам дозволен неограниченный приток азиатов в эту страну. Нет, я заявляю, что я колонист, что прожил в этой стране немалую часть своей жизни, и если эта страна, благополучие этой страны, требует, чтобы иммиграция азиатов не шла бесконтрольно, то я первый скажу: пусть будет так. Если большинство жителей этой страны потребует, чтобы иммиграция азиатов прекратилась — заметьте, я подчеркиваю слово «иммиграция», — если иммиграция азиатов должна находиться под упорядоченным контролем, то я говорю, что также принял бы эту позицию, но, приняв эту позицию, я бы заявлял, что эта страна в той же мере моя, как и любого другого колониста, и именно в этом смысле я выдвигаю это требование от имени моих соотечественников [903].
Физическое присутствие по-прежнему было лишь первым шагом к обретению прав. Индийцам нужно было еще и заслужить их, ведя себя как цивилизованный народ. Убеждая индийцев добровольно согласиться на перерегистрацию в Трансваале в 1905 году, Ганди объяснял, что этот шаг должен восприниматься как «доказательство их правдивости, такта, широты взглядов, здравого смысла и смирения… в надежде, что на них не будут наложены новые ограничения» [904]. Этот примирительный настрой ослабел с принятием «Черного закона» 1906 года, но важность цивилизованного статуса сохранилась. Позднее он вспоминал об этом законе:
Я никогда не слышал, чтобы законодательство такого рода направлялось против свободных людей в какой-либо части мира. Я знаю, что законтрактованные индийцы в Натале подчинены суровой системе пропусков, но этих бедняг едва ли можно отнести к свободным людям. <…> Если мы до конца поймем все последствия этого законодательства, мы обнаружим, что честь Индии в наших руках. Ибо этот ордонанс стремится унизить не только нас самих, но и родину-мать. Унижение состоит в принижении невинных людей [905].
В конечном счете на кону стояло скорее восприятие индийцев как свободного и цивилизованного народа, чем сохранение британских прав или институтов самоуправления. Какие бы противоречия ни таились в представлениях Ганди о цивилизации, сообществе и народе, их снимала сила сатьяграхи, способной создавать свободных индивидов и сообщества через напряженное и бесстрашное духовное, физическое и политическое действие. И это новое сознание, выкованное сатьяграхой, в конечном счете помогло бы по-новому понять права — как следствие принадлежности к признанной самоопределяющейся нации, а не имперского подданства и не как абстрактные права мобильного человечества.
Сила любви и закон
Многие возражения Ганди против дискриминационных законов в Трансваале перекликались с японскими и китайскими представлениями о том, что международный статус должен начинаться с дисциплины дома. Значительная часть его размышлений о сатьяграхе была пронизана лексикой чести, мужественности и храбрости. Он даже соглашался, что национальная честь может быть важнее необходимости ненасилия: «Я предпочел бы, чтобы Индия взялась за оружие ради защиты своей чести, нежели трусливо стала или осталась беспомощной свидетельницей собственного бесчестья» [906]. В своих практических переговорах он также вторил японским требованиям равенства в букве закона, даже если законы применялись дискриминационно. Формальное равенство помогало поддерживать общественный статус индийцев, защищая при этом право суверенной нации контролировать свой собственный социальный состав. Как объяснял Ганди в 1920-х годах, «если бы антииндийские законы не упоминали индийцев по имени и не были бы таким образом явно применимы только к ним, а ко всем подданным, и если бы их применение было оставлено на усмотрение администраторов <…> цель законодателей была бы все равно достигнута такими законами, и все же это были бы общие законы. Никто не чувствовал бы себя оскорбленным их принятием, и, когда существующая горечь смягчилась бы со временем, не было бы нужды изменять законы, а хватило бы лишь более либерального применения законов, чтобы облегчить положение обиженной общины» [907].
