Печальный порядок, стр. 100
Ганди пошел дальше японцев, разработав методы компромисса и сопротивления, которые выходили за рамки формального закона и ограничений. Вместо государственного контроля сверху Ганди поставил личное самопожертвование и самодисциплину в центр своего движения. Благодаря этому юридические тонкости, в которых можно было увидеть окольную попытку сохранить лицо, удавалось представить как крупную моральную победу свободного и цивилизованного народа. На массовом митинге протеста незадолго до принятия «Черного закона» Сет Хаджи Хабиб дал торжественную клятву перед Богом сопротивляться новым законам. Ганди озарило: борьба против дискриминационных законов — это прежде всего верность личной дисциплине, на которой держится и дисциплина сообщества. Вскоре он взял слово:
Каждый из нас должен решить для себя, есть ли у него воля и способность дать обет. Резолюции такого рода не могут приниматься большинством голосов. Только те, кто дает обет, могут быть им связаны. <…> Каждый должен лишь заглянуть в свое сердце, и если внутренний голос уверяет его, что у него достаточно сил, чтобы выдержать, только тогда он должен дать обет и только тогда его обет принесет плод. <…> Если кто-то спросит меня, когда и как закончится борьба, я могу сказать, что, если вся община мужественно выдержит испытание, конец будет близок [908].
Движение за отказ от регистрации имело большой успех. Вскоре местные тюрьмы были переполнены, и сатьяграха получила некоторую поддержку среди местного белого населения. В январе 1908 года правительство Трансвааля согласилось вести переговоры об отмене «Черного закона» в обмен на обещание Ганди обеспечить добровольную регистрацию всех азиатов, которую впоследствии можно было бы узаконить поправкой к Закону об ограничении иммиграции. Многие последователи чувствовали себя преданными, потому что Ганди заключил эти соглашения за закрытыми дверями. Когда дело касалось сложных переговоров, определявших практические договоренности между людьми, даже Ганди было трудно устоять перед удобством и соблазном переговоров в узком кругу экспертов.
Многие последователи к тому же не видели морального и политического различия между принудительной и добровольной регистрацией. Ганди объяснял в «Индиан опиньон», что добровольное подчинение закону — поступок, с моральной точки зрения совершенно иной, чем покорность принуждению:
Я не удивлен, что вы не можете этого понять. Закон принуждал нас зарегистрироваться; это было унизительно. Вот что такое принудительная регистрация. Но если мы сами, по своей воле, заведем такой же реестр, это избавит нас от бесчестья и даже покажет наше великодушие. Возьмем пример. Если я, оказывая услугу другу, мою ему ноги или выношу его утку, это укрепит нашу дружбу, принесет мне внутреннее удовлетворение и доброе мнение окружающих. Другой, хотя и не любит такую работу и считает ее унизительной, может делать то же самое либо по принуждению, либо ради денег. Мы сочтем его низким и будем смотреть на него как на раба. Мы назовем его подлым. Ему самому будет стыдно за свою работу. Если кто-нибудь застанет его за этим занятием, он постарается спрятаться. На самом деле он грешник и никогда не будет счастлив в душе. Разница между добровольной и принудительной регистрацией примерно такова же [909].
Как и в контрактах законтрактованных рабочих, потенциальная кабала становилась свободным выбором благодаря предварительному добровольному согласию.
Ганди также отвечал критикам, которые утверждали, что закон будет применяться независимо от того, зарегистрируются они добровольно или нет, и что, проходя регистрацию по собственной воле лишь для виду, «то, что вы называете добровольным, оказывается запятнанным и принуждением, и корыстью». В ответ Ганди перевел свою аргументацию на духовный уровень, настаивая на том, что само объединение людей для сопротивления изменило смысл добровольной регистрации и даже послужил высшему благу всего человечества:
Если бы нами в какой-то момент двигал страх, мы не смогли бы продержаться против правительства 16 месяцев, как мы это сделали. Опасаясь нашей силы — силы нашей истины — правительство согласилось на добровольную регистрацию. <…> В добровольной регистрации, несомненно, есть элемент корысти. Если человек, живущий как слуга Бога, целиком посвящает себя служению людям или всем живым существам, им также движет корысть в стремлении быть в присутствии Бога, трудиться ради нирваны. Мы почитаем такого человека. Если бы таких было много на свете, мы увидели бы этот мир исполненным святости, процветания, мира, счастья и единства, а не нечестия, страданий, нищеты, голода и болезней, которые видим в нем сегодня [910].
Критикам, указывавшим, что добровольная регистрация все еще включала снятие отпечатков пальцев, некогда бывшее главным символом унижения по «Черному закону», Ганди отвечал: «Мы были против отпечатков пальцев лишь до тех пор, пока они были телом, в которое вселился этот сатанинский закон», — теперь это уже не так, поскольку отпечатки пальцев стали добровольным выбором недавно обретшего самосознание индийского народа [911]. Однако он развил свой довод о том, что образованные люди не должны сдавать отпечатки пальцев:
Образованных, состоятельных и уважаемых людей можно узнать по их знаниям и внешности. Для них унизительно даже то, что их просят сдать отпечатки пальцев. С этой точки зрения нет ничего дурного в том, что неграмотные, личность которых иначе не установить, должны сдавать отпечатки пальцев. Напротив, это обеспечило бы им самую полную защиту [912].
Как и в случае с законами об исключении китайцев, международная мобильность и сама возможность быть по-настоящему свободным человеком зависели от определенного классового статуса и способности окружать себя атрибутами «цивилизации».
Убедить удалось не всех индийцев. Один из несогласных едва не забил Ганди до смерти, когда тот шел регистрироваться. Но большинство индийцев все же зарегистрировались и сдали отпечатки пальцев. Однако генерал Смэтс впоследствии отрицал, что соглашался отменить «Черный закон», и многие индийцы снова винили Ганди в том, что он вел переговоры с южноафриканским правительством, не считаясь с мнением общины в целом. После 1909 года сатьяграха пошла на спад, и Ганди удалился на общинную ферму Толстого, где оттачивал теорию сатьяграхи и наиболее подходящий для нее образ поведения. Он экспериментировал с формами саморегуляции, включавшими диету, физическую подготовку, безбрачие и самообеспечение, подчеркивая, что для участия в сатьяграхе необходима сила духа и тела. Он также экспериментировал с формами социальной организации для поддержания дисциплины среди обитателей фермы, включая требование открытой публичной отчетности обо всех деньгах [913].
Разработка новых иммиграционных законов для Южно-Африканского Союза с 1911 по 1913 год вызвала возрождение движения сатьяграхи. Спор шел о свободном передвижении между штатами Союза, об определении домицилия, несовершеннолетних, законных браков и жен, о праве образованных индийцев свободно въезжать в Южную Африку и о сохранении регистрационного сбора в Натале. Многие из этих вопросов вращались вокруг сугубо технических юридических различий и формулировок, которые могли быть еще тоньше, чем различие между принудительной и добровольной регистрацией. Ганди-юрист стал неотделим от Ганди-моралиста. Большинство компромиссов, в конечном счете записанных в закон, сводились к обещанию не применять закон строго и оставлять за чиновниками право по своему усмотрению выдавать специальные разрешения отдельным индийцам [914]. Положения южноафриканского закона 1885 года, с которых началось все сопротивление, остались нетронутыми — их лишь переформулировали в духе «канадского принципа» дискреционного исключения по «экономическим» причинам.
