Печальный порядок, стр. 98
Институты самоуправления, которые Байард и другие некогда продвигали как основу пограничного контроля и внутренней защиты прав иностранцев, все чаще отождествлялись с массовой политикой, угрожавшей правам иностранцев и международному порядку. Лучшим средством упорядочить беспокойные отношения между нациями, созданными из народа и для народа, считались специализированный бюрократический аппарат, управление силами экспертов и просвещение публики.
Одухотворение саморегуляции
Как и во многих других областях мысли и действия, Мохандас Ганди выработал один из самых убедительных и глубоко морализованных синтезов правильного личного и политического поведения в отношении миграционного контроля. Китайский бойкот увяз в противоречиях между суверенным самоопределением, массовой политикой, экспертным знанием и миграционным контролем. Выработав практику сатьяграхи (часто переводимой как «пассивное сопротивление», хотя Ганди предпочитал переводить ее как «сила любви» или «твердость, рожденная истиной») в знак протеста против дискриминации азиатов в Южной Африке, Ганди сумел снять эти противоречия, подчинив их высшим практикам и идеалам. Он соединил личное самоуправление, дисциплинарные техники, социальное равенство, национальную честь, правовую компетентность, пограничный контроль и поиск духовного смысла в единое бесшовное целое. Сопротивляясь дискриминационному законодательству, он выработал чрезвычайно насыщенное моральное и духовное обоснование роли цивилизованных институтов в поддержании связи между индивидом и нацией как основы современной идентичности.
Ганди прибыл в Наталь в 1893 году, чтобы работать юристом, и вскоре включился в борьбу за защиту прав проживавших там индийцев против дискриминационного законодательства. Когда после 1903 года британцы начали применять старые бурские законы в Трансваале, Ганди почувствовал, что одних юридических приемов уже недостаточно, и начал разрабатывать практику и принципы сатьяграхи. Самое полное теоретическое изложение Ганди, «Хинд сварадж», было написано, когда он плыл на корабле из Лондона в Южную Африку в 1908 году. Учение о силе любви, развернутое в этой книге, поражает радикальным отказом от насилия и от всего механизма современной жизни. Но этот отказ опирался на слияние национальной и индивидуальной свободы — идею вполне современную по замыслу. Само название книги, которое он переводил как «Индийское самоуправление», воплощает связь между индивидуальным и национальным спасением. Ганди объяснял, что «настоящее самоуправление — это власть над собой, или самообладание». Лучший способ взрастить эту власть над собой — участие в политической деятельности силы любви [894]. «Если мы становимся свободными, Индия свободна. И в этой мысли вы имеете определение свараджа. Это сварадж, когда мы учимся управлять собой» (47).
Истинный сварадж коренился в цивилизации. «Цивилизация есть тот образ поведения, который указывает человеку путь долга. Исполнение долга и соблюдение морали суть взаимозаменяемые понятия. Соблюдать мораль — значит обрести власть над своим умом и страстями. Делая так, мы познаем себя» (45). Цивилизация в понимании Ганди не совпадает прямо со «стандартом цивилизованности», но общее слово взято не случайно. И то и другое предполагает дисциплинированное сообщество, чьи институты связаны с индивидуализированными способами существования. И то и другое указывает также на культурные достижения, связанные с определенными национальными обществами. Ганди иногда жаловался, что законы о регистрации азиатов в Южной Африке низводили образованных индийцев до уровня туземцев. В своей брошюре 1896 года «Жалобы британских индийцев в Южной Африке» он объяснял, что, в отличие от индийцев, «есть очень веская причина требовать регистрации туземца, поскольку его еще только учат достоинству и необходимости труда» [895]. А в 1906 году он жаловался лондонской «Таймс», что «британские индийцы Трансвааля почтительно, но твердо выступают против [регистрационного] ордонанса, потому что он подвергает их бессмысленному, ненужному и несправедливому унижению. Он ставит их ниже кафров [туземцев]» [896]. Ганди также принимал основные культурные и политические категории современного мира: одухотворенный, привязанный к земле Восток, противопоставленный материалистичному, мятущемуся Западу; различия между народами и нациями как первичные источники идентичности и права; политическое членство как главный вопрос, связывающий социальное и личное. И, несмотря на критику духовно бесплодной «современной цивилизации», Ганди последовательно отождествлял свою борьбу в Южной Африке с правами, обещанными членством в Британской империи — самопровозглашенном воплощении «цивилизации» на земле.
Вопрос об обязанностях и пределах политического членства был в самом сердце представления Ганди о сатьяграхе и ее политических целях, и он хорошо перекликался с современными понятиями самоуправления. В «Хинд сварадж» он описывал действие силы любви в выражениях, созвучных идеалам политического равенства, самоуправления и согласия:
Петиция, подкрепленная силой, — это петиция равного, и, когда он передает свое требование в форме петиции, это свидетельствует о его благородстве. Подкреплять петиции могут два вида силы. «Мы навредим вам, если вы этого не дадите» — один вид силы; это сила оружия. Второй вид силы можно выразить так: «Если вы не удовлетворите наше требование, мы перестанем быть вашими просителями. Вы можете управлять нами лишь до тех пор, пока мы остаемся управляемыми». (53)
Петиция была поступком свободного человека, без согласия которого управление невозможно. Сделать из себя свободного человека, способного участвовать в управлении, — в этом и состояла работа силы любви и основа свободного политического сообщества.
Однако в контексте практической борьбы внутри Британской империи подробности устройства самоуправляющегося политического сообщества быстро усложнялись. Ганди чаще апеллировал к идеалам Британской империи, чем к конкретным институтам самоуправления в Южной Африке. Он нередко требовал прав в Южной Африке ссылаясь на то, что он британский подданный, и жаловался, что дискриминационные законы против азиатов в колонии не проводили различия между индийцами, которые были британскими подданными, и китайцами или другими азиатами, которые таковыми не были [897]. Обосновывая свое участие в британском медицинском корпусе во время Англо-бурской и Англо-зулусской войн, он объяснял, что империя и есть то пространство, где действуют долг, права и сообщество:
Наше существование в Южной Африке возможно лишь в нашем качестве британских подданных. В каждой петиции, которую мы подавали, мы утверждали наши права именно в этом качестве. <…> Если мы желаем обрести свободу и достичь благополучия как члены Британской империи, вот золотая возможность сделать это, помогая британцам в войне всеми доступными нам средствами. В значительной мере следует признать, что справедливость на стороне буров. Но ни один подданный государства не должен надеяться, что во всех случаях сможет настоять на своем частном мнении. Власти могут быть не всегда правы, но, пока подданные хранят верность государству, их явный долг — в целом приспосабливаться к действиям государства и оказывать им поддержку [898].
Как намекает первая строка приведенной выше цитаты, Ганди понимал, что самоуправляющаяся южноафриканская республика даст мало оснований для прав индийцев. Но, вместо того чтобы признавать самоопределение местных политических образований, он часто ставил под сомнение само существование в Южной Африке жизнеспособных политических сообществ, способных поддерживать институты самоуправления. Например, после дела 1907 года, в котором губернатор Наталя помиловал чернокожего, признанного виновным судом присяжных, Ганди предположил, что в Южной Африке суд присяжных лучше «упразднить вовсе»:
