Печальный порядок, стр. 97
Реакция китайского чиновничества была разнообразной и отражала противоречивые стремления: построить более сильный Китай на основе широкого участия — и осторожно управлять действиями Китая на международной арене. Одним из самых ранних официальных ответов стало заявление Вайубу от 29 июня (повторенное в виде императорского указа 30 августа), в котором провинциальным чиновникам говорилось: «Бойкот и пропагандистская деятельность наших купцов лишь показывают народный гнев против политики Соединенных Штатов. Опасаясь, что негодяи могут воспользоваться их действиями для подстрекательства к бунту, советуем вам убедить купцов отказаться от бойкота и разъяснить, что наше правительство сейчас ведет необходимые переговоры» [886]. Этот указ задал официальную линию: формальное неодобрение, смягченное невмешательством и признанием законных обид народа. Генерал-губернатор Цэнь ссылался на этот указ, отказывая консулу Джулиусу Лэю в требовании немедленно подавить бойкот, и добавлял, что бойкот — это не международный, а внутренний вопрос. Более того, законы цивилизованных стран не позволяют запрещать свободу слова, и он не может вмешиваться в право народа покупать то, что тот пожелает. Цэнь пообещал лишь арестовывать каждого, кто станет силой принуждать других покупать то или иное. «Это разумно и соответствует обычаю разных стран мира» [887].
Большинство американских чиновников считали, что Цэнь уклоняется от сотрудничества и чинит препятствия. Но на деле он держался среднего пути между мнениями других китайских чиновников. Губернаторы Шаньси и Чжэцзяна дошли до того, что критиковали существующий «договор» как противоречащий международному праву. Они просили императора поддержать бойкот, поскольку бойкот уже показал иностранным державам силу китайского народа, а успех помог бы предотвратить будущие международные унижения [888]. Генерал-губернатор Юань Шикай, напротив, подавил бойкот в северных провинциях едва тот начался, настаивая на том, что Соединенные Штаты — ценный союзник, которого нельзя оскорблять. Другие чиновники дополнительно оправдывали действия Юаня тем, что двор утратил контроль над поведением зарубежных китайцев и что за подавлением должны последовать лучшие методы контроля и воспитания [889].
Два более тонких анализа этих вопросов были представлены в докладе пекинского чиновника Ван Буина и в анонимном полемическом романе под названием «Необычайные речи о бойкоте» (Цзиюэ цитань). Хотя происхождение и заботы этих авторов были совершенно разными, оба соглашались в том, что массовая мобилизация впечатляла и вдохновляла, но породила столько же проблем, сколько и решений. Сходились они и в выводе: международные проблемы можно решить лишь после того, как сам Китай станет сильным и дисциплинированным. Ван рассматривал силу и ограничения массовой демократии на примере Соединенных Штатов, которые считал самой демократической страной в мире. Хотя американские чиновники были ограничены невозможностью игнорировать своекорыстные требования Рабочей партии, «сила народа очень велика, и нам следует опасаться его объединения против вражеской страны». Это создавало вызов — и внутренний, и международный — собственным попыткам Китая усилиться. Если китайский двор не справится с этим вызовом, «народ [Китая] увидит в этом занозу, и впоследствии двору будет труднее решать эту проблему так, чтобы народ не видел в этом своевольного подавления своего духа. Это заставит народ презирать чиновников и вызовет раскол между двором и народом. Как же тогда мы сможем построить страну?» [890] Он предложил не позволять Соединенным Штатам в одностороннем порядке навязывать исключение; вместо этого временный договор с десятилетним сроком действия помог бы смягчить худшие крайности и избежать разрыва с Соединенными Штатами, пока Китай не станет достаточно сильным, чтобы договориться о более благоприятных условиях. Договор следовало дополнить секретным указом местным чиновникам чтобы те убедили местные торговые палаты не действовать опрометчиво. Растить силу китайского народа следовало медленно и упорядоченно.
Больной человек, главный герой «Необычайных речей», меньше верил в действенность как официальных, так и массовых мер, но тоже считал, что Китаю нужно стать сильным. Обсуждая мысль о том, что исключение основывалось не на договоре, а на внутренних законах Соединенных Штатов (это был один из немногих голосов в поддержку бойкота, обративших внимание на такое различие), он заключил, что иммиграционные законы все же имеют международные последствия, особенно когда они дискриминируют отдельную нацию:
Были ли суровые законы об исключении изданы, чтобы регулировать американцев или регулировать китайцев? Если они предназначались для американцев, то это действительно внутренние дела, и у нас нет причин вмешиваться. Но эти законы применяются против китайцев. Более того, изданы ли они против иммигрантов в Америку вообще или исключительно против китайцев? Если они направлены против всех остальных… тогда мы могли бы сидеть сложа руки и ждать, пока люди из других стран будут жаловаться и осуждать их. Но они применяются исключительно против китайцев. Поскольку законы об исключении дискриминируют только китайцев, а не иммигрантов в целом, это внутренние законы с международными последствиями [891].
Но Больной человек в конечном счете пришел к выводу, что у бойкота мало возможностей повлиять на Соединенные Штаты. Слабость Китая была корнем проблемы. Экономическое развитие было единственным решением — и чтобы сделать Китай сильным, и чтобы дать китайцам возможность обязаться покупать только китайские товары. Как и Ван Буин, Больной человек был вынужден заключить, что укрепление внутренней сферы было единственной основой участия в международной системе.
В последующие годы другие публицисты и журналисты в Китае вторили Ван Буину и Больному человеку. Они не только подчеркивали связь между институциональной реформой и экономической мощью, но и отмечали, что реформированные институты помогают добиться международного признания даже без реальной силы. В этом ключе публицисты все чаще критиковали ограничения на передвижение иностранцев во внутренних районах Китая как позор для нации и свидетельство неспособности китайского правительства обеспечить международные стандарты защиты [892]. Сама борьба против американских законов об исключении открыла многим китайцам глаза на нормы свободного передвижения внутри страны и равной защиты закона, которыми Соединенные Штаты оправдывали собственный пограничный контроль. Пробуждая такое понимание, бойкот в итоге укрепил некоторые основные принципы миграционного контроля. Свободные сношения и гарантированные права были сведены к пространствам внутри границ, а критика границ ограничилась жалобами на дискриминацию.
Китайские чиновники были не одиноки в своей двойственной реакции на эти массовые движения. Имея в виду как бойкот, так и недавние волнения на Тихоокеанском побережье против японцев, государственный секретарь США Элиу Рут отметил в 1907 году, что «практика дипломатии перестала быть тайной, доступной лишь нескольким ученым мужам… и стала представительной функцией, отвечающей мнениям и воле множества граждан». Признавая, что такое развитие, возможно, неизбежно, он сетовал, что «правила и обычаи, необходимость которых для поддержания мира и доброго взаимопонимания между нациями доказал опыт столетий, имеют мало веса у новых народных хозяев дипломатии; прецеденты и общепринятые мнения, благодаря которым столь значительная часть взаимных прав и обязанностей наций давно не подлежит обсуждению, им почти непонятны. Воспитание общественного мнения, которое должно привести суверенный народ в каждой стране к пониманию определенных ограничений национальных прав и полного объема и ответственности национальных обязанностей, только началось» [893].
