Печальный порядок, стр. 96
Группа гонконгских купцов 9 декабря составила одно из немногих заявлений с четко сформулированными требованиями. Большинство их рекомендаций совпадало с теми, которые посланник Лян Чэн использовал как основу для своих переговоров о договоре: беспрепятственное признание сертификатов по статье 6 в портах США, регистрация китайских рабочих только в том случае, если она применяется ко всем остальным рабочим-иммигрантам, участие китайских врачей в медицинских осмотрах, свободный допуск китайских рабочих на Гавайи и Филиппины, прекращение притеснений льготных категорий и отказ от отдельных льготных категорий (то есть «истинной теории» исключения) в пользу исключения только рабочих, как они определяются в «Оксфордском словаре английского языка». Они также хотели, чтобы все изменения в правилах одобрялись китайским правительством. Генерал-губернатор Гуандуна Цэнь Чуньсюань одобрил это предложение, и сходные требования вошли в январское письмо Кан Ювэя президенту Рузвельту [875].
Требования такого рода были с самого начала обречены. Они оказались зажаты между американскими чиновниками, которые не видели в них ничего, кроме посягательства на автономию США, и более радикальными китайцами, которые настаивали, что все, что меньше полной отмены, не устраняет коренную несправедливость — саму дискриминацию китайцев. Эта последняя группа отвергала требования как капитуляцию купцов, опасавшихся потерять свои торговые выгоды. Этот раскол высветил фундаментальную путаницу в постановке вопросов. Связь между массовым националистическим движением и международными отношениями была далеко не ясной. То, что большая часть пропаганды бойкота сосредотачивалась на «договоре» об исключении, а не на законодательстве США, подчеркивает некоторые концептуальные проблемы. Многие участники бойкота считали, что честь Китая зависит от того, будут ли заключены и соблюдены справедливые международные соглашения. Мало кто из них всерьез разбирался в правовых и политических решениях, которые США принимали в предшествующие двадцать лет и которые в одностороннем порядке вывели миграцию из круга международных вопросов. В самом деле, понимание этих процессов внесло бы еще больше неопределенности в движение, которым во многом двигало желание защитить собственный суверенитет от иностранного проникновения и унижения.
Массы и эксперты
Путаница в вопросе о соотношении массового бойкота и международных отношений отражала более фундаментальное напряжение между самоуправлением и свободой передвижения, лежащее в основе современного либерального и «цивилизованного» общества. И историки, и современники событий видели в бойкоте значительный шаг к идеалам народного участия и самоуправления в Китае. То, что бойкот был направлен против иностранного государства, подчеркивает, до какой степени эти идеалы были неотделимы от забот о международном статусе. Но когда и китайцы, и некитайцы начали говорить в более практическом ключе о правах граждан за рубежом и средствах их защиты, массовые движения — как бойкот в Китае, так и антиазиатские движения в Северной Америке — быстро стали восприниматься как проблема, а не как решение. И китайские, и американские чиновники все больше подчеркивали необходимость более образованного и дисциплинированного народа, который не подрывал бы работу опытных дипломатов, пытающихся распутать сложности глобальных сношений. Даже многие из участников бойкота, серьезно обдумывавшие практические стороны дела, приходили к мысли, что лучшее решение — более дисциплинированный народ и реформированные учреждения, которые сделают Китай достаточно сильным, чтобы с ним всерьез считались в международных делах.
Некоторые противоречия между идеалами международной вежливости и национального самоопределения проступали в разнородных представлениях участников бойкота, которые не совпадали с границами их классовых интересов [876]. Многие участники понимали бойкот как призыв к Соединенным Штатам придерживаться универсального морального принципа (gongli), а не голой силы (qiangquan). Кан Ювэй формулировал это именно так, когда напоминал Теодору Рузвельту о его обещании «добиться изменения [в законах об исключении китайцев] в интересах справедливости и честного отношения» [877]. Кан подходил к этому вопросу прежде всего как к делу, которое надлежит решать между достойными представителями элиты, чтобы облегчить передвижение других представителей элиты. Однако и те, кто (в отличие от Кана) выступал за полную отмену исключения, тоже могли апеллировать к высокому моральному принципу. Шанхайский писатель У Вояо сформулировал это так: «Если бойкот ведется лишь ради прав немногих, он морально неправилен, и наша совесть никогда не будет спокойна» [878]. Другие участники бойкота, например Чэнь Цзиянь, понимали международные отношения как дарвинистскую борьбу между народами. Для них бойкот был полезен прежде всего как действие, способное объединить и укрепить китайскую нацию. Моральные притязания без силы не значили ничего. Однако участники бойкота всех убеждений в целом сходились в том, что бойкот — самый действенный способ привлечь к заботам Китая внимание всего мира. Как говорилось в декабрьской передовице 1905 года в токийской газете Лян Цичао «Новый гражданин» [ «Синьминь цунбао»], бойкот показал слабость китайского правительства по сравнению с «волшебной силой» китайского народа, способной потрясти мир [879].
Но когда заходила речь о поиске источника настроений в пользу исключения, возражения вызывала именно волшебная сила народа Соединенных Штатов. И китайские чиновники, и участники бойкота обычно указывали на влияние рабочих партий на американское правительство. Как говорилось в одной бойкотной частушке: «Рабочую партию обхаживают, как ухаживают за шлюхами. / Почему так? Разве так устроена демократическая страна и велит цивилизованный закон?» [880] Точно так же посланник Лян Чэн говорил посланнику Рокхиллу в начале 1906 года: «Моя страна имеет дело лишь с правительством каждой страны и признает только его, а не массу рабочих партий» [881]. Но даже высмеивая силу рабочих партий в Соединенных Штатах, многие участники бойкота требовали признания собственного движения. Они обычно настаивали на том, что переговоры о договорах, непосредственно затрагивающих простой народ, не должны вестись тайно и что правительство обязано прислушиваться к нуждам народа и получать его одобрение на любой договор. Однако не все участники бойкота разделяли эту позицию. Некоторые считали, что практическое понимание договоров — дело сложное, и переговоры следует оставить опытным дипломатам. Цель бойкота состояла лишь в том, чтобы высказать пожелания и не допустить подписания правительством дискриминационного договора [882].
Некитайские наблюдатели также расходились во мнениях о значении массовой политики в Китае. Многие европейские газеты в Китае поначалу встали на сторону участников бойкота, видя в нем возможность подорвать престиж США в Китае: они указывали на лицемерие страны, которая исключала китайцев и одновременно клялась в верности Бёрлингеймскому договору и провозглашала в Китае политику «открытых дверей». Однако со временем многие газеты начали беспокоиться о собственных будущих интересах и призывать британское или американское правительство прямо выступить против любых движений, которые могли бы помешать свободной торговле [883]. Такова была позиция большинства американских чиновников. Они отказывались признавать бойкот проявлением народного правления и настаивали на том, что неспособность китайского правительства подавить его нарушает договорные положения, защищавшие торговые права и собственность американских граждан. 8 августа посланник Рокхилл пригрозил, что, если Министерство иностранных дел не накажет зачинщиков, он возложит на китайское правительство прямую ответственность за невыполнение договоров [884]. Американские консулы шли дальше и возлагали вину за бойкот на подстрекательство китайских чиновников и своекорыстных миграционных посредников, жалуясь, что бойкотные организации незаконно запугивают торговцев, желавших покупать американские товары. Чиновники Государственного департамента в Вашингтоне были, как правило, несколько сдержаннее: они отвергали предложения требовать увольнения местных чиновников и порицали консулов, просивших направить военные корабли в китайские порты. Но они также были сильно встревожены тем, что не контролируют эти события. В этом духе президент Рузвельт признавал справедливость китайских обид, хотя и настаивал на том, что участникам бойкота следует преподать урок [885].
