Печальный порядок, стр. 94

Сопротивление неприемлемой миграционной политике стало ключом к усвоению принципов миграционного контроля. Протестные движения не только требовали от широких масс и эмоционального, и физического участия, но и порождали обширные дебаты о том, что именно в миграционной политике вызывает возражения, а что приемлемо. В ходе китайского антиамериканского бойкота 1905 года протест против иммиграционных законов США перерос в националистическую мобилизацию и стал для нее определяющим моментом. В конечном счете сами настроения в пользу национального самоопределения, вдохновлявшие бойкот, мешали сформулировать действенную критику доктрин пленарной власти США. Участники бойкота в конце концов сосредоточились лишь на дискриминационных аспектах американских законов, все больше смиряясь с тем, что равное обращение на границах будет достигнуто только после того, как Китай станет сильной нацией с международным престижем.

Народное сопротивление также было средством физической и моральной дисциплины, церемониальной драмы и эмоционального накала. Международный порядок суверенных народов не просто осознавался, но и переживался. Ни одно движение не довело эти техники до такого совершенства, как движение сатьяграхи Мохандаса Ганди против антиазиатского законодательства в Южной Африке с 1906 по 1914 год. Ганди выработал мощную практику сопротивления, в которой личная моральная и физическая дисциплина, национальная честь, суверенная целостность и тонкие юридические нюансы сливались в единый, морально насыщенный, глубоко одухотворенный комплекс. Урок, запечатленный в этой практике, мало чем отличался от того, что утверждали Стивен Филд и Томас Байард: дискриминация допустима на границах, но не внутри тела нации.

Самодисциплина и нация

Китайский антиамериканский бойкот 1905 года проложил новый путь: и по размаху, и по самосознанию он был одновременно общенациональным и международным [858]. В Китае бойкоты и закрытие лавок издавна были привычной формой местного протеста против конкретных обид. Еще в 1893 году шанхайская газета «Хубао» писала, что бойкот американских товаров лучше, чем предложение Чжан Чжидуна выгнать всех американцев из Китая в знак протеста против Закона Гири [859]. Но вероятность народного бойкота, который был бы национальным по масштабу, международным по целям и сосредоточенным на вопросах, выходящих за непосредственные интересы большинства бойкотирующих, оставалась невелика. Растущее националистическое брожение на рубеже веков, особенно в Шанхае и среди заокеанских китайцев, дало идеологическую и организационную основу для более широкого движения. Мощный напор этого движения, в свою очередь, помог закрепить эмоционально насыщенное сочетание традиционного искусства управления государством и современной националистической мысли, которое во многом подтверждало геополитический порядок границ, стандартов цивилизованности, самоуправления и односторонних прерогатив в отношении передвижения людей, определенный законами об исключении.

Хотя националистическое движение набирало силу, стихийный размах массовой мобилизации на бойкот удивил почти всех, включая ведущих националистических агитаторов. Революционеры, связанные с Сунь Ятсеном, в первые недели бойкота не проявляли к нему интереса, полагая, что он отвлекает внимание от более насущной задачи — изгнать маньчжуров. Во всяком случае, Кан Ювэй и Лян Цичао были гораздо более влиятельны среди заокеанских китайцев и в договорных портах с момента своего бегства в эмиграцию в 1898 году и до 1905 года. Они проповедовали идею конституционной реформы, сосредоточенной на создании современных учреждений под эгидой императора, и не испытывали большого энтузиазма по поводу неконтролируемой массовой мобилизации. Даже в своих относительно радикальных для рубежа веков утверждениях, что нация должна опираться на участие народа, Лян Цичао представлял себе участие народа почти так же, как те формы личной самодисциплины, которые посланник Ян Жу предлагал десятилетием ранее. Мощь и престиж нации достигаются образованием и самодисциплиной, а не потаканием личному стремлению к более свободному передвижению. Такое понимание к тому же было сугубо классовым и опиралось на представления о том, как подобает вести себя цивилизованному народу.

В первые годы эмиграции Лян путешествовал по Европе, Северной Америке, Японии, Гавайям и Австралии. В каждом месте он посещал китайские общины, чтобы выступать с речами, собирать деньги на свое дело, учреждать газеты в поддержку реформ и организовывать отделения реформистской партии. К 1899 году он уже успел вместе с китайскими купцами Японии составить петицию, которая возражала против любого возможного исключения китайцев, но признавала, что «его страна не будет питать никакой обиды на Японию, если та сочтет целесообразным ввести некоторые ограничения на иммиграцию трудящихся классов» [860]. Он осматривал не только демократические институты посещаемых стран, но и железно-стальной мир поездов, башен, фабрик и портов — и восхищался ими. Напротив, китайцы, которых он встречал, производили на него все меньшее впечатление, и он все больше убеждался, что китайский народ должен исправить собственное поведение, если хочет создать современные институты и добиться международного признания [861].

Во время своего визита в Австралию в 1901 году Лян оказался в гуще торжеств по случаю образования федерации и рождения «Белой Австралии». Его восхищало, что австралийцы сумели объединиться ради самоуправления и автономии. Расистские истоки австралийской федерации он находил прискорбными, но не они занимали его прежде всего. Зато празднества вдохновили Ляна написать статью «О происхождении слабости Китая» (по мотивам выступлений перед местными китайцами), в которой китайцы невыгодно сравнивались с австралийцами. Он настаивал, что китайское государство больно телом и духом и построено на принципе рабства. Китайский народ был непатриотичным, эгоистичным, раболепным, лживым, робким и пассивным. Китайцам еще предстояло научиться быть хозяевами государства и обращаться друг с другом как с равными. В противоположность этому, жителей Запада с детства учили управлять собой (zizhi qishen, буквально «управлять своими телами»). Даже местные китайские газеты были охвачены энтузиазмом по поводу федерации и указывали, как невыгодно разобщенность и имперский гнет в Китае отличаются от снисходительности британской имперской политики, допускавшей такого рода эгалитарный республиканизм [862].

В своих воспоминаниях о путешествиях по Соединенным Штатам в 1902–1903 годах Лян расширил список негативных качеств китайцев, включив в него отсутствие благородных амбиций, авторитарность, склонность мусорить, говорить всем сразу, не слушая друг друга, и ходить как разбежавшиеся утки, а не группами [863]. Он резюмировал:

Дело не только в том, что мои соотечественники не обладают способностью к самоуправлению нацией. Они также не могут управлять ни своими городами, ни своими домами, ни своими телами. Это доходит до того, что то, по чему они ходят, нельзя назвать дорогой, то, в чем они живут, нельзя назвать комнатой, а то, на чем они лежат, нельзя назвать кроватью. <…> Я также думаю, что мои соотечественники не обладают способностью говорить так, чтобы это можно было назвать речью, стоять так, чтобы это можно было назвать стоянием, или ходить так, чтобы это можно было назвать ходьбой. Этим нужно тщательно управлять. Характер народа — корень силы и слабости страны [864].

Правда, Лян хвалил встреченных им за рубежом китайцев за любовь к родине (корень патриотизма), за нежелание ассимилироваться (дух, укрепляющий национальную независимость) и за терпеливый, трудолюбивый и надежный нрав (который помогает развитию торговли) [865]. Но опыт общения с зарубежными китайцами все больше убеждал его в том, что сам народ — скорее источник бед Китая и его низкого международного статуса, чем средство их преодоления. Неудивительно, что Лян считал иммиграцию важнейшей проблемой формирования национального характера и не мог решить, насколько желательна для Соединенных Штатов иммиграция нетевтонских народов [866].