Печальный порядок, стр. 93
Включение в универсальный порядок
Конечным итогом этих встреч стало не уничтожение передвижения и замена его границами и статичными категориями расы и нации. Итогом стало установление гегемонии над передвижением и определение легитимности и иерархии на мировой арене в понятиях расы, класса, наций, особого рода институтов и особого рода процедур. Со временем — путем ли постоянного воздействия публичного дискурса, дисциплинарных институтов или ритуализированных представлений — азиаты постепенно втягивались (и втягивали себя сами) в основополагающие принципы, утверждаемые в церемониях допуска. Новые имена становились все более реальными по мере того, как их повторяли публично и вписывали в купчие на недвижимость, налоговые декларации и школьные регистрационные бланки. Особенно среди родившихся на месте поколений различие между первоначальными и принятыми именами, а также представления о «временной» жизни, которые связывались с китайцами, стали знаками позора, отличавшими их от подлинных «иммигрантов», составлявших нацию [851]. Сами иммиграционные досье обрели новую жизнь: потомки иммигрантов роются в них, чтобы восстановить историю своей семьи. Но даже когда эти досье повествуют об истории позора, их также толкуют как свидетельство борьбы иммигрантов с невзгодами, помогающее семьям наконец встроиться в нарратив американской идентичности и силы.
В 1950-е годы программа «признаний» предложила китайцам предварительный форум, где они могли очистить свою личность и урегулировать иммиграционный статус. Но вместо того чтобы стать возможностью вернуть прежнюю идентичность или полнее влиться в нацию, признания укрепляли сохранявшуюся маргинальность. Признание требовало от мигрантов добровольно открыть правительству свои тайны, обнажить прошлые грехи и отдать себя на милость государства. Формат определялся досье: каждый признававшийся должен был воспроизвести прежние показания — и как доказательство того, что амнистия предоставляется именно тем, кому следует, и чтобы помочь выследить оставшихся «бумажных родственников» и втянуть их в обновленные досье. Семьи, как правило, прощали (если только они не признавались в симпатиях к коммунистам), но этот процесс все же заново подтверждал первоначальное клеймо неполного прохождения. Идентичности вне досье оставались под подозрением: даже признавшимся часто отказывали в праве ходатайствовать за своих настоящих родственников на том основании, что, поскольку никаких прежних записей об их существовании не было, не имелось и доказательств подлинного родства [852].
Со временем сами китайцы завершили интеграцию, отчасти перетолковав досье и процедуры как свидетельство своей борьбы — борьбы свободных иммигрантов против дискриминации и классового законодательства. Например, в интервью 1970-х годов господин Ди переосмыслил опыт острова Эйнджел, сказав, что тогда большинство мигрантов просто терпели испытание и надеялись, что скоро все закончится. «Но оглядываясь теперь на то, как Соединенные Штаты обращались с китайцами и азиатскими иммигрантами, мы видим, насколько неравным и несправедливым было это обращение» [853]. В письмах домой и стихах, вырезанных на стенах, тоже звучали жалобы на неравное обращение, но вину за него часто возлагали на коррумпированных чиновников, хищных посредников или слабость Китая. Теперь же главными виновниками считаются дискриминация и неспособность институтов соответствовать цивилизованным идеалам равенства перед законом. Во многих случаях борьба азиатских мигрантов и меньшинств стала воплощать добродетели, обещанные американскими институтами, лучше, чем сами институты. Говоря словами Гэри Окихиро: «В своей борьбе за равенство эти группы помогли сохранить и продвинуть принципы и идеалы демократии и тем самым сделали Америку более свободным местом для всех» [854]. Это повествование о «вере в человеческий дух, об уверенности в способности человека действовать, о неизменной вере в индивида, каким бы ничтожным он ни был, и в силу человеческой воли, какой бы хрупкой она ни была» [855]. Такие нарративы укрепляют сами принципы, на которых Соединенные Штаты основывают свои притязания одновременно на универсальность и на исключительную силу. Несмотря на прискорбные отклонения, границы США по-прежнему остаются вместилищем этих идеалов и институтов, способных направлять индивидуальную борьбу за свободу и равенство.
Более сдержанные объяснения показывали, что судьи и администраторы принимали решения, шедшие вразрез с их непосредственным желанием исключить китайцев, потому что были «пленниками закона» — связанными всепоглощающей приверженностью букве и духу национальных институтов и побуждаемыми естественной решимостью китайцев добиться этих прав [856]. Неудачи миграционного законодательства объясняются практиками, которые не согласовывались с социальной справедливостью или с «социальной реальностью» иммигрантских идентичностей. Наследие этих неудач создало корпус права, который «своеволен, непредсказуем <…> радикально изолирован и расходится с фундаментальными нормами конституционного права, административной процедуры и судейской роли, которые оживляют всю остальную нашу правовую систему» [857]. Такова сила ритуала — пробиться сквозь все противоречия, технические тонкости, произвольные оценки, предрассудки и плохое законодательство и убеждать нас в том, что сила справедливости, закона и социальной реальности по-прежнему проявляется. Где-то глубоко внутри всего хаоса и несправедливостей человеческих дел существуют высшая истина и более чистая справедливость, которые в конечном счете освободят нас. И эту высшую истину следует искать в тех самых институтах, которые с самого начала породили неравенство и мошенничество.
Часть IV
Распространение границ
Мы слышим, как в конце притчи [привратник] говорит: «Теперь я пойду и запру их», но в начале сказано, что врата в Закон открыты, «как всегда», а если они всегда открыты — именно всегда, независимо от продолжительности жизни того человека, для которого они предназначены, — значит, и привратник закрыть их не может. Тут толкования расходятся: хочет ли привратник, сообщая о том, что он закроет врата, только дать ответ или подчеркнуть свои обязанности, или же он стремится в последнюю минуту повергнуть просителя в горесть и раскаяние. Но многие сходятся на том, что закрыть врата он не сможет. Считается даже, что под конец он и в познании истины стоит ниже того человека, потому что тот видит неугасимый свет, что струится из врат Закона, а привратник, охраняя вход, очевидно, стоит спиной к вратам и ничем не выказывает, что заметил какие-либо изменения.
11
Морализирующее регулирование
Одно дело — описать, как миграционный контроль стандартизировался и применялся на отдельной границе. Но как эти принципы укоренились по всему миру? На этот вопрос можно ответить по-разному. В следующей главе мы рассмотрим, как после 1907 года распространялись правовые и институциональные шаблоны пограничного контроля. Но такое распространение было бы невозможно, если бы культурная и социальная почва не была готова к тому, чтобы признать саму легитимность пограничного контроля. Именно об этом пойдет речь в этой главе. Значительная часть этой подготовки была связана с подъемом национализмов и представлений о нации как о социальном организме, который необходимо оберегать и взращивать. Но борьба вокруг миграционного контроля также заставляла участников точнее определять правовое и административное устройство нации в ее отношении к другим нациям и мобильности людей. Если все нации и народы стремятся к самоопределению, при каких обстоятельствах это совместимо с самоопределением отдельных лиц и других народов?
