Печальный порядок, стр. 92
Это сочетание принуждения и цивилизующего верховенства права выражалось в понятиях других, часто противоречивших друг другу макрокатегорий. Законы об исключении делили мир политически между суверенными нациями и социально между расами. В то же время они определяли отдельных лиц по богатству, образованию и роду занятий, что давало этим лицам право пересекать эти границы, потому что они содействовали общему благосостоянию человечества. Они монополизировали власть определять и устанавливать эти идентичности, но при этом утверждали, что истина этих идентичностей написана на телах и в историях самих мигрантов. Они были откровенно дискриминационными, одновременно оправдывая строгие процедуры тем доводом, что цивилизованное правосудие требует, чтобы со всеми народами обращались одинаково, независимо от различий.
Эти противоречия прекрасно уживались на практике. Более того, практическая работа даже строилась на этих противоречиях, поскольку подавалась как необходимые методы эффективного разрешения сложной ситуации. Китайцы продолжали жаловаться, что «у иммиграционных чиновников принято считать каждого китайского заявителя на допуск обманщиком, лжецом, мошенником и преступником» [844]. Но это значило лишь констатировать очевидное: китайцев помечали как сомнительную категорию. Вся хитрость состояла в том, чтобы поддерживать это впечатление и одновременно утверждать, что все китайцы равны перед законом. Это равное обращение делалось осязаемым тем, что мигрантов вырывали из их социальных сетей и навязывали им новые идентичности в терминах правовых категорий. Один ученый-наблюдатель в 1930-х годах заметил, что не все китайцы мошенники, и пожаловался, что «отсутствие у иммиграционных чиновников индивидуализированного подхода к почтенным людям заставляет их страдать от несправедливости и тягот» [845]. Но именно индивидуализированный подход делал процесс столь трудным. Огромные усилия, чтобы вырвать китайцев из их социальных сетей и обращаться с ними как с отдельными случаями, были нужны, чтобы затем встроить их в более широкие категории рабочего, купца, студента или иного «почтенного» лица.
Сколь бы неэффективны ни были эти процедуры для категоризации существовавших социальных отношений между китайцами — для описания того, как дела обстояли на самом деле, — они были чрезвычайно эффективны, когда описывали, как дела должны обстоять. Они утверждали геополитический порядок, простиравшийся от индивидов к занятиям, к нациям и к расам. Мигрантам давался шанс обрести права, придерживаясь этих категорий. Любая неудача приписывалась мигранту, а не самим категориям. Это мигранты строили козни, чтобы воспользоваться равным применением закона и обойти его, или становились жертвами незаконных и хищнических посредников. Это мигранты жили в досовременных социальных отношениях и не могли понять, как соответствовать требованиям рационально устроенного института. Постоянное утверждение гегемонии было неотделимо от постоянного порождения именно того мошенничества и коррупции, по отношению к которым легитимная гегемония изначально себя определяла. Каждый раз, когда мигрант жаловался, что закон применяется небеспристрастно, вместо того чтобы оспаривать сами основания закона, он лишь укреплял фундаментальные принципы этого закона и институты, созданные для его проведения в жизнь. Истина находилась в самой процедуре, а не в мигрантах.
Ритуалы маргинализации
Испытание, которому китайцы подвергались в американских портах, походило на ритуал перехода — обставленную церемониями переправу через границу, ведущую к новой идентичности [846]. Это был переход из одной нации в другую или, возможно, точнее, от нецивилизованного к цивилизованному. Но это был неполный ритуал. В конце мигранты не оказывались заново включены в общество, а оставались отмечены позором, выделены как чужие в силу и своей «китайскости», и подозрительных обстоятельств въезда. Они вступили на территорию цивилизованного государства, но их личное состояние еще не преобразилось.
Ритуалы перехода обычно делят на три стадии: отделение от прежней идентичности, встроенной в социальную структуру; период лиминальности и неструктурированной общности; и реинтеграция в новую идентичность. Первые две очевидны в процедурах для китайских иммигрантов. События в пути — окуривание одежды и багажа, посадка на пароход в Гонконге, заучивание «подсказок» и выбрасывание их за борт при виде земли или переправа на пароме к острову Эйнджел — все это знаменует отделение от прежних социальных ролей. Время, проведенное в заключении, пока шли допросы, и бесцеремонные медицинские осмотры были периодом переходной «лиминальности». Мигрантов изолировали от социального мира, часто на несколько недель. Социальные различия в одежде, еде и жилье сокращались или исчезали. Это был период невидимости, чуждости и приостановки обычных социальных связей и обязанностей. Мигрантам оставалось лишь обдумывать фабрикацию своих новых идентичностей. Некоторые китайцы считали свое заключение временем отдыха и игр, что отвечает распространенному описанию лиминальности как периода творческой игривости и интенсивной социальной связи, в котором может быть выстроена новая социальная идентичность. Но для большинства китайцев это была мрачная лиминальность, над которой явно довлела вся тяжесть государственной машины. Как видно из стихов, вырезанных ими на стенах бараков острова Эйнджел, они впадали в подавленность, злость и подозрительность к товарищам по заключению и были унижены своей слабостью и слабостью своей нации [847]. Они переосмысляли свою идентичность через эти эмоции, спрашивая, что значит быть китайцем в этом новом мире. Как рассказал один мигрант, который никогда не ожидал, что его документы будут оспорены, «в первый день, когда я попал в иммиграционное бюро [т. е. в бараки для задержанных], я увидел лишь легкое движение голов и пару за парой безнадежных глаз, смотревших на меня. Я не мог не вздрогнуть. У большинства были растрепанные волосы, они были в пижамах и шлепанцах. На вид они походили на преступников, совершивших какое-то тяжкое преступление <…> Позже, когда я уже долго прожил в Бюро, мои волосы тоже растрепались, та немногая одежда, что я привез из Гонконга, износилась, и, глядя в зеркало, когда умывался, я обнаружил, что тоже стал „преступником“» [848].
Те, кто уже жил в США прежде, и обладатели сертификатов по статье 6 (то есть мигранты с более весомыми притязаниями на принадлежность к транснационально мобильной глобальной элите) проходили через этот процесс быстрее и переживали этот переход в смягченном виде. Члены семей лиц из льготных категорий и те, кто впервые заявлял о гражданстве, — в официальных документах их называли «сырыми» гражданами, — испытывали всю тяжесть этого процесса.
За периодом заключения не следовали сколько-нибудь значимые ритуалы повторного включения. Один китайский переводчик действительно утверждал, что допуск нес в себе некоторое признание изменившегося административного статуса, заявляя: «мы, возможно, приехали по подложным документам, но въехали сюда законно» [849]. Кроме того, мигранты получали новые имена, новые семьи, новые деревни в Китае, новое гражданство и шанс создать новый дом в Соединенных Штатах. Но ничто из этого не означало включения в американское общество. Их социальная жизнь по-прежнему определялась их прежними семьями, деревнями и теми сетями, от которых они были отделены во время испытания. Только теперь сети, которые привели их в Соединенные Штаты, были оттеснены на обочину как источники мошенничества и сомнительных практик, существовавшие в промежутках между законными национальными общностями. Их прежние семьи становились невидимыми, поскольку мужчины вливались в «холостяцкие» анклавы и боялись, что даже другие китайцы используют знание об их настоящих семьях для шантажа. Пережитое отметило мигрантов как подозрительных людей, нелегалов и мошенников, оставив им остов социальной идентичности [850]. «Сырые» граждане так и не «сварились».
