Печальный порядок, стр. 91
Когда инспекторы по делам китайцев в 1904 году поставили Мой Ли Юэна из Чикаго перед возможностью существования двух различных систем морали, Мой отказался отдать предпочтение одной из них. Сообщив инспектору, что родился в Китае, Мою пришлось объяснить, что ранее сказал китайскому переводчику, будто родился в Соединенных Штатах, «из-за наставлений к купленной мною бумаге». Инспектор продолжал:
В: В какой раз вы лжете?
О: Я передал только то, что сказал мне тот человек. Я не лгал. Лгал другой.
В: А сейчас вы говорите то, что вам велели сказать?
О: Сейчас я говорю правду.
В: Как нам узнать, в какой раз вы говорите правду?
О: Я говорил правду оба раза [836].
Такие заявления можно было истолковать в духе официальной версии о циничных посредниках и обманутых ими простаках. Однако перемещение через множество юрисдикций давало посредникам и мигрантам достаточно оснований считать, что их действия не обязательно были незаконными. Например, в Гонконге конца XIX века не существовало законов, по которым можно было бы преследовать изготовление документов, считавшихся фальшивыми за пределами колонии, а у американских консулов не было средств остановить операции по подделке, о которых им было доподлинно известно. Гонконгские суды даже удовлетворяли некоторые иски с требованием вернуть деньги по невыполненным контрактам о нелегальном провозе, хотя позднее пересмотрели эту позицию для случаев, когда виновные стороны сознавали, что нарушают законы дружественной страны [837].
Сам процесс усиления проверок и индивидуализации мигрантов превращал официальные описания всепроникающего коммерческого менталитета в самосбывающееся пророчество. Привязка миграционных прав к конкретным лицам на основании семейного положения, гражданства и рода занятий, а также успешные разгромы крупных сетей нелегального провоза к 1910-м годам означали, что возможности для миграции все шире распределялись среди мигрантов всех сословий. Все больше мигрантов были лично заинтересованы в накоплении и продаже возможностей перебраться в Соединенные Штаты. Обладание хорошим документом с несколькими «местами» было надежным личным капиталовложением. Он не только гарантировал повторный въезд владельца, но и обещал будущий доход при продаже предполагаемым деловым партнерам или членам семьи. Эти возможности можно было использовать ради собственных родственников мигрантов, продавать на рынке или даже включать в приданое. Иммиграционные агенты по всей территории Соединенных Штатов изымали сотни писем китайцев, в которых аккуратно сообщались сведения о стоимости, доступности и эффективности маршрутов нелегального провоза, фальшивых и подлинных документов [838]. Все мигранты оказывались заинтересованы в том, чтобы существующий режим сохранялся и был предсказуемым.
Эту заинтересованность можно было обнаружить даже в редакционных статьях политизированных газет, которые до 1905 года открыто выступали против законов об исключении. Например, революционному активисту Йонг Готу не позволили въехать в Гонолулу в 1911 году, потому что кто-то сообщил Иммиграционному бюро, что его гавайское свидетельство о рождении фальшивое. Газета New China News (Xin Zhongguo ribao) в Гонолулу — издание, которым руководили конституционные реформаторы, выступавшие против революционеров; считается, что именно она в 1903 году первой предложила антиамериканский бойкот, — критиковала лицемерное использование американского гражданства человеком, глубоко вовлеченным в китайскую политику, и сетовала, что теперь иммиграционные чиновники будут с большим подозрением относиться ко всем гавайским свидетельствам о рождении [839]. В ответ редакционная статья в революционной газете Liberty News (Ziyou ribao) под названием «Общество защиты императора действует как верный слуга американского правительства» обвиняла реформаторов в том, что они выдали Йонга иммиграционным чиновникам, были предателями Китая и запятнали добрую репутацию китайцев на Гавайях. Хотя заглавие подавало суть дела как сотрудничество с репрессивными чиновниками, в статье в конечном счете подчеркивалось, что реформаторы подорвали законопослушный публичный образ местных китайцев:
Столь хорошее отношение американского правительства к родившимся на Гавайях — результат того, что китайцы-эмигранты на Гавайях сами создали для себя такие условия. Все уроженцы Сан-Франциско знают об особых привилегиях родившихся на Гавайях и хотят тех же привилегий. Почему они не могут их получить? Из-за огромной индустрии нелегального провоза. Вовлеченные в нее люди ежедневно нападают друг на друга. Если не А оспаривает подлинность свидетельства Б, то Б нападает на свидетелей, указанных в свидетельстве А. <…> Мы, китайцы, сами добились того, что законы стали применять строго [840].
Этот довод заставил реформаторов оправдываться: они утверждали, что никогда добровольно не стали бы привлекать внимание к статусу Йонга [841]. Что бы редакторы газет в действительности ни думали о свидетельстве Йонга Гота, их согласие хранить молчание об институтах, идентичностях и социальных отношениях, соперничающих с категориями пограничного контроля, помогало упрочить легитимность последних за счет первых.
Мигрант как бюрократический субъект
Как бы мигранты и агенты на местах на самом деле ни понимали смысл и действенность встреч на границе, все они вынуждены были подчиняться процедурам и категориям пограничного контроля. Их несхожие толкования отступали перед главным — успешно пройти общую процедуру. Хотя китайцы и выигрывали бесчисленные отдельные битвы за установление личности и допуск, сама процедура в конечном счете задавала правила игры.
В брошюре, обучавшей китайских заявителей, как проходить визовые собеседования, Цзэн Цанлин, служащий амойского консульства в 1920-х и 1930-х годах, отчасти приоткрыл смысл этих «громоздких, раздражающих, дорогостоящих и относительно неэффективных» процедур. Брошюра шаг за шагом описывала собеседование — как заполнять формуляры, что говорить, что надевать, как себя вести и как быть готовым к вопросам-ловушкам вроде «Сколько раз в жизни вы носили такие туфли и носки?» Он признавал, что процесс никогда не был полностью предсказуемым, но настаивал, что каждый кандидат, следовавший его указаниям, получит визу. Он также отвергал распространенное мнение, будто необходимы взятки или будто решения зависят от произвольной прихоти консула. Он настаивал, что, несмотря на свои «хитроумные методы», все консулы в конечном счете честны и беспристрастны. Он пояснял: «Хотя [консулы] различаются по характеру, все они едины в том, что отстаивают предписания своей страны. Все консулы могут унижать китайцев и называть это проявлением компетентности» [842]. Анонимное стихотворение, выцарапанное в бараке для задержанных на острове Эйнджел, высказывало сходную мысль об американских иммиграционных агентах: «Даже когда они тиранят, они все равно называют себя человечными (жэнь дао)» [843].
Иммиграционная процедура соединяла две противоречивые задачи в одном упорядоченном целом. С одной стороны, законы об исключении были принуждением, демонстрацией того, что правительство США способно препятствовать желаниям отдельных китайцев, выпытывать у них сведения, обмерять их, оценивать, наклеивать ярлыки, унижать, задерживать в грязных сараях, обращаться с ними как с преступниками и пересоздавать их личности в терминах бюрократических категорий. С другой стороны, процедура и разрастание администрации подавались как орудие справедливости, верховенства права, честной игры и современной эффективности. Встречи с иммиграционной службой были долгими и унизительными процедурами, но они также были упорядоченной и безличной процедурой, основанной на ясных правилах и научном исследовании, одинаково применявшемся ко всем мигрантам. Те, кто сталкивался с трудностями, должны были винить лишь себя из-за неспособности соответствовать беспристрастным правовым стандартам. Эти противоречивые устремления — неограниченная сила и верховенство права — соединялись воедино при проведении исключения в жизнь.
