Печальный порядок, стр. 90

Многие инспекторы полагали, что натаскивание и очевидность «правильных» ответов на стандартизированных допросах делают их бесполезными как средство дознания [824]. Они нередко утверждали, что у самозванца больше шансов получить разрешение на въезд, чем у настоящего заявителя, которого не натаскивали [825]. По словам амойского консула Джулиана Арнольда в 1909 году, итог был таков: «Перекрестный допрос этих заявителей лишь поощряет бесчестность» [826]. Консул Андерсон в Гонконге даже признавал, что более 75 % выданных им виз, вероятно, были мошенническими. Он давал заявителям послабление, поскольку считал, что большинство из них, скорее всего, были купцами из внутренних районов, создавшими себе ложные личности гонконгских купцов потому что из внутренних районов трудно было получить доказательства и свидетелей, приемлемые для властей [827].

Правильная процедура в конечном счете возобладала над содержанием и сомнениями инспекторов. Дознаватели чувствовали себя обязанными выдавать сертификаты заявителям, дававшим стандартизированные и непротиворечивые показания, даже если их чутье и здравый смысл подсказывали им, что заявитель принадлежит к «сословию кули» или не «подлинный гражданин» из-за незнания английского и отсутствия американских манер. Многие даже подправляли показания так, чтобы дело укладывалось в формуляры. Некоторые дознаватели просили стенографистов записывать только ответы, имеющие отношение к вопросу, подсказывали заявителям переформулировать ответы, чтобы те лучше согласовывались с прежними показаниями, и вновь вызывали свидетелей, чтобы сообщить им о расхождениях в утверждениях и позволить устранить противоречие [828].

Те, кто ставил под сомнение стандартизированные досье, вели заведомо проигрышную борьбу. Некоторые консулы и инспекторы продолжали настаивать на ценности впечатлений, полученных при личной встрече, но такие впечатления годились лишь в том случае, если их удавалось перевести в качества, поддающиеся документальной фиксации. К 1920-м годам досье стали главным способом производства знания о китайских мигрантах. Во многих учреждениях это знание было встроено в стандартизированные бланки допросов и отчетов. Бланки, использовавшиеся в Сан-Франциско в 1925 году, включали вопросы, направлявшие истолкование личных впечатлений в контексте показаний и сформулированные так, словно личные впечатления нужны, чтобы устранять расхождения, а не для отказа: «Обнаруживают ли показания расхождения по существенным пунктам дела? Верите ли вы, что родственная связь существует? Если нет, основано ли ваше отрицательное мнение на расхождениях в показаниях? Если ваше мнение отрицательно в отношении заявленных родственных притязаний, было бы оно иным, если бы вы не принимали во внимание расхождения в показаниях?» [829] Бланки, которыми пользовались американские иммиграционные агенты в Монреале в 1930-е годы, открыто поощряли сотрудничество китайцев и инспекторов в создании систематического архива, напоминая инспекторам: «Свидетеля следует уведомить о том, что его заявления в ответ на эти вопросы будут использованы, если в какое-либо время в будущем он будет давать показания относительно родственной связи, которая, как утверждается, существует между заявителем на въезд и китайским жителем США» [830].

Вообразить иные процедуры становилось все труднее. Даже чиновники, которых продолжала тревожить тесная связь досье и мошенничества, могли представить себе улучшения только в виде большего количества свидетельских показаний и более совершенной техники ведения картотек. Например, в 1934 году вице-консул Дональд Данэм в Гонконге написал обширный доклад, включавший подробный обзор приемов уклонения:

При определении родственных отношений наиболее удовлетворительным методом расследования были допрос и перекрестный допрос заявителей. Элементы конфликта — сговор между близкими родственниками иностранцев, усилия иммиграционных брокеров и натаскивание в школах Гонконга, созданных специально, чтобы готовить китайцев к вопросам, которые им, вероятно, зададут при проверке консульский чиновник за границей и иммиграционные власти в Соединенных Штатах. Первые две трудности можно преодолеть тщательным допросом, но школы кропотливы в своем обучении, и от них редко ускользает даже самая мелкая деталь. Любой новый поворот в формулировке вопросов иностранцы сообщают школам, тот включается в их тренировку и обнаруживается в показаниях новых заявителей в поразительно короткое время [831].

Данэм далее добавил, что при ограниченном числе возможных вопросов они неизбежно станут шаблонными. Он явно понимал, что сама систематизация сведений облегчала последовательное воспроизведение ложных фактов. Но все, что он мог рекомендовать, — это больше досье, больше показаний, больше систематизации и больше сотрудничества с Иммиграционным бюро в накоплении и перекрестной сверке этих показаний. «Эффективность консульской проверки в известной мере зависит от полноты протоколов» [832]. Его решение увековечивало те самые условия, которые и породили проблему. И мигрантов, и бюрократов одинаково поглотили объятия перекрестных досье, которые они сами же создали.

Рынок идентичности

Совершенно неясно, что китайцы думали об этих встречах, поскольку они по понятным причинам не стремились публично заявлять то, что оспаривало официально провозглашенные принципы пограничного контроля. Но то, как это понимали китайцы, несомненно, следует толковать по крайней мере отчасти в контексте рыночной морали доверия и ответственности. Почти всякая сторона китайской миграции могла быть — и часто была — превращена в товар. Товаром становились не только денежные авансы и трудовые контракты, но и поддельные бумаги. Медицинские осмотры, визы, свидетели, готовые назваться вашими дядьями и братьями, бумажные семьи и старухи, знавшие вас младенцем в Сан-Франциско, — все это можно было купить, продать и обменять по всему тихоокеанскому миру. В середине XIX века вербовщики рабочей силы, банкиры, переводившие деньги на родину, экспортно-импортные дома, агенты пароходств и множество иных дельцов получали основные прибыли от контроля над миграцией. Многие из них считались почтенной элитой в Гонконге, Сингапуре и других городах мира. Надзор за законтрактованной миграцией и тайными обществами помог заклеймить многие из этих занятий, а с подъемом пограничного контроля даже самые почтенные люди, занимавшиеся вербовкой, финансированием и снабжением мигрантов, попали под подозрение как возможные контрабандисты. Но усиление регулирования только создавало новые возможности для наживы, и предпринимателей по-прежнему тянуло в это дело.

В разрозненных высказываниях эти предприниматели оценивали свои действия в категориях рыночных добродетелей — репутации и доверия, — а не официальной морали точного установления личности. Честность контрабандного договора или миграционного документа состояла в том, исполнено ли обещанное, а не в том, что о нем думал чиновник. В письме 1898 года своим партнерам, устраивая въезд нескольких мигрантов по поддельным бумагам, брокер Су Ху Фон пренебрежительно писал о «себялюбивых» повадках конкурентов: «Они, похоже, пренебрегают всеми требованиями справедливости — не знают удержу ни в платежах, ни в обычных расходах. Те, кто задался целью обманывать друг друга, в конце концов испортят все дело, каждый будет винить другого, и никому не достанется прибыли» [833]. Иммиграционные инспекторы тоже время от времени сталкивались с мигрантами, которые удивлялись, когда поддельные бумаги не обеспечивали им допуск, и были сильнее огорчены нарушением доверия человеком, продавшим им бумагу, чем мнением инспектора. Например, в 1908 году несколько мигрантов с поддельными гавайскими свидетельствами о рождении возмущались, что им не позволили высадиться в Гонолулу. Один из них показал, что без колебаний купил бумагу и «полагал, что, когда доберусь сюда, меня сразу же высадят» [834]. Другой даже попросил у инспектора совета, как вернуть деньги у человека, который гарантировал ему высадку [835].