Печальный порядок, стр. 9

Эти декларации неотъемлемого права свободного передвижения писались в основном как вызовы со стороны расширяющихся новых государств ранее устоявшимся державам и притязаниям. В последующие два столетия, по мере того как право народов все больше занималось международными отношениями в Европе, оно сосредоточилось на создании стабильного политического сообщества как источника человеческого благополучия. Утверждения о естественных правах на передвижение все чаще ограничивались главенствующей заботой о верности и взаимных обязательствах индивидов и государств. Престиж традиции естественного права продолжал расти, но условия, обнаруживаемые в гипотетическом естественном состоянии, становились менее значимыми, чем потребность в самозащите через гражданское общество. Долгосрочные интересы индивида лучше всего обеспечивались, если обуздывать безудержное удовлетворение желаний, поощряя общительность и согласное сотрудничество под защитой государства. Как объяснял Самуэль Пуфендорф в работе «О праве природы и народов» в 1688 году, государства были созданы для безопасности людей и оказались бы в опасности, если бы люди могли приходить и уходить, не признавая этот суверенитет. Таким образом, «под общим правом всех государств понимается, что всякий, кто вступил на территорию какого-либо государства, и тем более если он желает пользоваться его преимуществами, считается отказавшимся от своей естественной свободы и подчинившимся суверенитету этого государства» [35]. Отсюда задача права народов состояла в том, чтобы найти наиболее рациональное устройство гармонии и стабильности между государствами.

Хотя Пуфендорф был решительно привержен идее естественного права, он прямо расходился с Виторией в вопросе о необходимости допускать всех иностранцев для торговли и путешествий, утверждая, что обязанность гостеприимства следует признавать свободным даром, а не обязательством. Он признавал, что долг человеколюбия велит государству допускать чужестранцев и предоставлять им приют и гостеприимство. Но эта обязанность коренилась скорее в выгодах, которые сношения могли принести государству, чем в неотъемлемом праве передвижения. Государства имели совершенное право не допускать чужестранцев, у которых не было «достойной или необходимой причины находиться вдали от дома», которые не отличались честностью или не могли платить за свое проживание (3:3, § 9). Он признавал естественную свободу человека переселяться по своему желанию и быть «гражданином мира», подобно Сократу (8:11, § 2). Но он предполагал, что большинство людей не избрали бы этот путь, если только государство, в котором они жили, не обеспечивало их благосостояние в достаточной мере. Более того, если какой-то народ не желал посещать другие народы, он не был обязан принимать чужестранцев без уважительной причины. В этом русле он не соглашался с современниками, которые считали политику изоляции Китая высокомерной, негостеприимной и чрезмерно осторожной [36]. Китай и Спарта были примерами народов, которые, «желая предотвратить порчу и унижение своих древних обычаев от контакта с такими зеваками», обоснованно сомневались, что гостеприимство входит в естественное право (3:3, § 9).

В 1764 году Христиан Вольф довел эту логику до более решительной и четко сформулированной защиты права государства по своему усмотрению не допускать иностранцев, вновь используя Китай как ключевой пример. Обязанность нации поощрять торговлю и миграцию целиком основывалась на выгодах и богатстве, которые могли быть получены благодаря таким обменам. Китайское государство было образцом просвещенной заботы о благосостоянии своего народа и располагало средствами для удовлетворения собственных нужд. Поэтому оно почти не было обязано поощрять связи с другими народами и могло направить все свои силы на самозащиту:

Китайцы, когда пожелали ввести наилучшую, насколько могли, форму государства и потому постоянно совершенствовать ее все более и более, а также сохранять нравы своей нации чистыми и неиспорченными, запретили всякую торговлю с другими народами; и не допускали иностранцев в свои земли, хотя имели в изобилии вещи, пригодные для торговли с другими народами. Нельзя сказать, что тем самым они нарушили естественное право народов. Ибо надлежало устранить препятствия, которые могли бы помешать им совершенствовать себя и свое состояние так, как должно [37].

Опубликованная в 1758 году работа швейцарского юриста Эмера де Ваттеля «Право народов» донесла эти идеи до XX века: ее часто цитировали дипломаты и юристы. Ваттель писал о миграции с практической ясностью, избирая средний путь между требованиями свободы передвижения и правами государств. В духе своих современников он положил в основу труда основополагающий принцип: «Цель гражданского общества — доставить своим гражданам необходимое, удобства и удовольствия жизни и в целом их счастье; обеспечить каждому мирное пользование своей собственностью и надежное средство добиться правосудия; и, наконец, защитить все сообщество от всякого внешнего насилия». Поэтому оно морально «обязано сохранять свое корпоративное существование» [38]. Он признавал посылки Витории и Гроция о том, что природа «предназначила землю быть обиталищем человека», но, «если отвлеченно это право — необходимое и совершенное, следует заметить, что по отношению к каждой отдельной стране оно остается лишь несовершенным; ибо, с другой стороны, каждая нация имеет право отказать иностранцу в допуске на свою территорию, когда такой допуск подверг бы ее явной опасности или причинил бы ей серьезные затруднения. Это право основано на заботе о собственной безопасности, которую она обязана проявлять по долгу перед самой собой. В силу своей естественной свободы каждая нация сама решает, в состоянии ли она принять иностранца или нет» (1: § 229—30).

В XIX веке сторонники ограничения иммиграции часто цитировали утверждение Ваттеля: «Владелец территории может запретить въезд в нее либо предоставить эту привилегию на условиях, какие сочтет нужным установить» (2: § 135). Но они редко признавали последующее рассуждение Ваттеля об обязанностях и «праве по совести» владельца при применении таких ограничений. Запрещать иностранцам въезд и проживание без особых или важных причин означало злоупотреблять правом исключения. Народ также был обязан предоставлять чужеземцам приют, справедливое обращение и гостеприимство. «Поступая так, каждый гражданин исполнит свои обязанности перед человечеством и в то же время послужит своей стране. Честь — несомненная награда добродетели, а благорасположение, завоеванное добротой, часто приносит плоды, имеющие огромное значение для государства» (2: § 139). Он также настаивал, что исключение одной нации из прав, предоставленных другим, «есть дискриминация, которая была бы обидой, поскольку порождаться она может лишь недоброжелательством или презрением» (2: § 137). В целом Ваттель очертил довольно двусмысленное пространство, в котором каждое государство само должно было решать, как правильно уравновесить честь и суверенную прерогативу.

Право на иммиграцию интересовало теоретиков права гораздо меньше, чем то, что Ваттель называл «прославленным вопросом» о праве на эмиграцию. Последний был более непосредственно связан с насущными проблемами определения общественного договора и гражданского общества. Все авторы признавали, что практика государств разнообразна. Большинство сходилось на том, что наилучшая государственная политика требует разрешения на выезд, но такое разрешение должно выдаваться легко, за исключением периодов кризиса или случаев, когда на человеке лежат неоплаченные долги. Вольф пошел дальше всех, поддерживая право полностью ограничивать выезд: он утверждал, что право на эмиграцию не существовало как естественное право до образования государств, поскольку гражданское общество, из которого человек мог бы уехать, не существовало в естественном состоянии [39]. Североамериканские политические мыслители, такие как Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон, впадали в другую крайность, настаивая на том, что люди должны иметь право уезжать без разрешения, чтобы выбрать государство, которое наилучшим образом обеспечит их благосостояние и самосохранение [40].