Печальный порядок, стр. 10

Ваттель снова занимал срединную позицию, следуя доводу Джона Локка о том, что каждый человек рождается свободным и по достижении разумного возраста может решить, «благо ли для него вступить в то общество, в котором он оказался по рождению» [41]. Ваттель пояснял, что решение уехать налагает долг благодарности — отплатить государству за защиту и воспитание, которые человек уже получил, — и что оно не должно ставить под угрозу благосостояние общества. И все же достойный человек уедет навсегда лишь при условиях, в которых существует безусловное право на выход: невозможность добыть пропитание, государство, не исполняющее перед ним своих обязательств, или изменение общественного договора без его согласия. С точки зрения государства разрешать свободный выезд без достаточных оснований значило вредить его благосостоянию и безопасности. Такая привилегия «может быть допущена лишь в стране, не имеющей ресурсов и неспособной удовлетворить нужды своих жителей. В такой стране возможно только несовершенное общество» (1: § 222). Иными словами, государство, разрешавшее свободный выезд, принадлежало к тому самому роду несостоятельных государств, из которых человек изначально имел право свободно уехать.

Авторы трактатов по праву народов, как правило, говорили о миграции либо как о временном проезде и пребывании частных лиц ради дел, учебы или любопытства, либо как о вопросе изгнания и подданства. Они не мыслили миграцию как массовые трудовые переселения XIX века или даже как трудовые миграции, сезонные разъезды и самоуправлявшиеся торговые диаспоры раннего Нового времени. Гроций утверждал, что массовая эмиграция незаконна, «ибо, если бы такое переселение было дозволено, гражданское общество не могло бы существовать» [42]. Пуфендорф не соглашался, полагая, что «разрушение одного [гражданского общества] есть созидание другого, и убыль одного служит приросту другого. После того как человечество умножилось, природа пожелала, чтобы оно собралось в гражданские общества, но никогда не повелевала, чтобы то или иное государство пребывало и процветало вечно» (8:11, § 4). Ни та, ни другая формулировка не отвечала страхам XX века перед массовой иммиграцией как угрозой скорее принимающему государству, чем отправляющему. В 1788 году Георг Фридрих фон Мартенс выразил вопрос о миграционном контроле так, что высветил основные допущения своего времени. Он утверждал, что суверенные государства имеют право запрещать всякий въезд, хотя в современной ему Европе ни одна держава такого прохода не запрещала, а большинство даже не требовало разрешения. Такая система была возможна, потому что «одна из главных задач полиции — мешать подданным эмигрировать в слишком большом числе» [43]. В мире государств, озабоченных прежде всего регулированием политического сообщества посредством внутреннего контроля и ограничения выезда, иммиграционный контроль и впрямь мог ограничиваться разговорами о гостеприимстве, добродетели, ночлеге и возможных опасностях, исходящих от путешественников и лиц сомнительной чести.

Определение эмигрантов у Ваттеля как тех, кто «забирает с собой семьи и все движимое имущество» (1: § 224), по-видимому, перекликается с современным пониманием иммигрантов. Так, «Юридический словарь Блэка» теперь определяет иммигранта как «лицо, прибывающее в страну с намерением поселиться там навсегда» [44]. Ни в том, ни в другом случае определение не улавливает временный и неопределенный характер большей части передвижений. А всякое видимое сходство к тому же затушевывает конкретный контекст, в котором рождалось каждое из утверждений. Определение Ваттеля выросло из его главной заботы — вопросов изгнания, подданства и сохранения гражданских уз и благосостояния, которым мог повредить беспорядочный отъезд. С XIX века эти заботы все чаще оспаривались и утрачивали значимость, но само определение сохранялось: его вписывали в миграционные законы и распространяли как расхожее знание о «настоящей», «традиционной» иммиграции. Его нередко противопоставляли «нежелательности» более временных намерений или маргинальному положению «трудовых мигрантов». Определение Ваттеля оказалось достаточно гибким, чтобы играть важную роль в политике современной национальной идентичности, но в процессе переноса оно абстрагировалось до описания миграции как таковой, независимо от политических отношений. Это деполитизированное определение стало задавать и объект, и надлежащий продукт регулирования. Произошло это, хотя представления о естественном состоянии, общественном договоре, чести, обязательствах и изгнании, некогда породившие это определение, постепенно забывались и сменялись тесно связанными понятиями суверенитета, самосохранения, блага общества, сношений, договора и согласия. В конечном счете это привело к новому словарю — отбора, ассимиляции и пограничного контроля — как лучшему выражению проблем иммиграции в современном мире, где государства воспринимались как данность в большей мере, чем мобильность.

Сети идентификации

Право народов рисовало идеально-типический мир миграции, состоящий из государств и индивидов, и почти не намекало на реальные практики переселения и регулирования. Негосударственные образования — гильдии, религиозные ордена, этнические торговые диаспоры, родовые кланы — часто действовали активнее всех и были больше всех заинтересованы в регулировании своего состава и мобильности. Эти институты контролировали доступ к социальным и материальным ресурсам и к атрибутам, необходимым, чтобы человека признали их членом. Поэтому идентификация и регулирование значительной части домодерных миграций были неотделимы от регулирования занятия, статуса, сословия и собственности. Путешествовать было трудно без умения завязывать связи через кровное родство, воспитание, занятие или ученость — и все это можно было подтвердить навыками, одеждой, манерами и личными рекомендациями. Потенциальным мигрантам, не обладавшим такими навыками или социальными связями, приходилось устанавливать отношения с теми, кто ими обладал. Речь могла идти о чем угодно: от рождения внутри этнической торговой диаспоры до вступления в религиозный орден, от поиска влиятельного покровителя, способного выдать проездные документы, до превращения в домочадца или домашнего слугу, наконец, путешествия на условиях контрактной кабалы или в рабстве.

Перемещения на короткие расстояния и сезонные передвижения чаще всего проходили по сетям купцов, ремесленников, специализированных работников и родни. Квалифицированные мигранты, в том числе скотоводы и другие кочевые группы, передвигались по особым маршрутам через рынки, города, пастбища и поместья в Азии, Европе, Африке и даже в России, скованной крепостничеством. Они также делились (или не делились) знанием о новых рынках, покровителях и природных ресурсах. Целые деревни нередко специализировались на таких занятиях, как банковское дело, каменотесное ремесло, составление писем или торговля определенными товарами, и отправляли своих членов промышлять этим ремеслом по разным областям, морям и континентам. К концу XVI века такие сети охватывали весь мир — от Манилы до Амстердама и обратно. Эти сети могли регулироваться через гильдии и торговые ассоциации или более неформально, через этнические торговые диаспоры, в которых доверие и скрытность укреплялись относительно замкнутыми кругами родства и этнической принадлежности. Чтобы успешно перемещаться ради своего ремесла, нужно было подчиняться нормам и правилам сети, а такая причастность к сети вполне могла передаваться в семье из поколения в поколение. Расстояние часто ослабляло эти обязательства и контроль, но можно было использовать и другие механизмы, создающие многослойное доверие и обязательства. Купцы прибегали к усыновлению и стратегическим бракам, чтобы набирать надежных управляющих и заводить местные связи. Религиозное обращение могло еще больше укрепить эти узы и установить статус в местных обществах — будь то обретение покровительства и защиты благодаря принятию местной религии или усиление обособленности от местных социальных обязательств через приверженность религии чужаков. Рудокопы, разбойники и купцы, складывавшие деньги для дальних экспедиций, также использовали письменные договоры, клятвы и ритуалы, чтобы создать доверие и контроль [45].