Печальный порядок, стр. 8
1
Укрепление идентичностей, XVI–XIX века
Паспорта и регулирование человеческой мобильности — не новость в мировой истории. Государственные и негосударственные институты принуждали к передвижению, поощряли и затрудняли его на основании языка, культуры, занятия, положения, богатства, семьи, собственности, расы, религии или множества других качеств по крайней мере с начала письменной истории. Современные методы контроля строились на этих исторических практиках. Однако с XVIII века все огромное разнообразие прежних техник и идентичностей свелось к двум основополагающим принципам — индивиду и нации. Сохраняются и другие категории контроля — прежде всего здоровье, семья, богатство, занятие, раса и политическая ориентация. Но, в отличие от национальности и индивида, они постоянно оспариваются и обсуждаются; и критики, и защитники обращаются к правам индивида и национальному интересу как к источникам и целям лучшего регулирования.
Изменения в регулировании мобильности видны уже по тем источникам, которыми измеряют миграцию. До XIX века правила, среди прочего, защищали торговлю и профессиональные привилегии, контролировали труд, собирали налоги, ограничивали доступ к местной общинной собственности, охраняли частную собственность, различали сословия и надзирали за бродягами, разбойниками и прочими подрывными элементами. Сведения об этой миграции получают из коносаментов, договоров о законтрактованном труде, торговых лицензий, городских регистрационных книг, родословных, судовых списков, реестров трудовых повинностей, записей о высылке, арестов за бродяжничество, охранных грамот и рекомендательных писем. К середине XIX века мигрантов учитывали почти исключительно тогда, когда они пересекали государственные границы и вступали в контакт с национальными правительствами. Статистику миграции создавали правительственные чиновники в транспортных узлах: они считали индивидов и подгоняли их под заранее заданные категории национальности, здоровья, занятия и расы. Эти статистические данные и досье продолжали служить многим прежним целям контроля, но доступ к правам и привилегиям все больше зависел от одного: на каких условиях индивиды пересекали национальные границы и попадали в эти базы данных. Многообразный и сложный круг общинных, родственных и сетевых идентичностей оказывался все более несущественным.
Упрощение регулирования мобильности после середины XIX века происходило на фоне двух процессов: централизации государственной власти и зарождавшихся идеалов свободного передвижения. Национальные государства и институты свободы объединились в наступлении на местные власти, корпоративные привилегии и частную организацию труда — рабство, законтрактованный труд и законы о хозяевах и слугах. Освобождение отдельного мигранта прочно переместило его под юрисдикцию публичных, а не частных институтов. Даже когда к 1860-м годам вокруг Атлантики наконец демонтировали старые формы контроля, строились новые — например, медицинские осмотры на границе, надзор за транспортными агентами, различие между гражданином и иностранцем, расовые исключения, — и все их приходилось формулировать и оправдывать во имя сохранения свобод. Этот постепенный процесс лучше описывать не как усиление или ослабление надзора, а как преобразование методов контроля и установления личности. На смену пересекавшимся юрисдикциям, корпоративным привилегиям и расширению личной защиты пришли территориальные границы и различие между гражданином и иностранцем как главные точки регулирования, и все это опиралось на два языка — язык свободы индивида и язык национального интереса.
Миграция в праве народов
До XIX века европейские сочинения по праву народов основывали рассуждения о мобильности людей на вопросе о правильных отношениях между правами свободного индивида и национальным сообществом. Одни из самых сильных утверждений о том, что государства должны уважать естественное право свободного передвижения, появились в XVI веке. Со временем их стали оговаривать, тоньше рассуждая о том, что осуществить естественные права позволяет лишь устойчивое политическое сообщество, и о том, в каких пределах допустимо охранять это сообщество от неограниченного передвижения. К концу XVIII века необходимость самосохранения государства в значительной мере вытеснила права на передвижение и обязанности гостеприимства. Однако эти принципы имели лишь слабую связь с реальной практикой передвижения и контроля. Они были скорее описанием того, как должно быть, чем того, как было. Но многие конкретные формулировки, оправдывавшие и свободу передвижения, и контроль, оказались очень устойчивыми, намного пережив контекст, в котором они возникли. К середине XIX века фразеология права народов пронизывала дипломатические и юридические отношения по всему миру, хотя исходные доводы, на которых она строилась, были забыты или отвергнуты.
Всплеск ученых утверждений о естественных правах на свободное передвижение и торговлю сопровождал европейскую экспансию в Азию и Америку в XVI веке. Критика испанских завоеваний в Америке, написанная Франсиско де Виторией в 1539 году, содержала одно из самых влиятельных утверждений о фундаментальном праве свободного передвижения и торговли, существовавшем до человеческих законов. Он начал с того, что настойчиво утверждал: индейцы обладали подлинной властью над собой, мало чем отличаясь от любой европейской нации, и что испанцы не имели права воевать с ними только потому, что те были варварами, неверующими и грешниками. С другой стороны, у испанцев была справедливая причина для войны, если индейцы отказывали испанцам в праве мирно путешествовать и жить среди них. Эти права были одним из аспектов божественного права, как показывал Витория, ссылаясь на библейские отрывки, предписывавшие людям относиться к чужестранцам с гостеприимством. Они также имели прецеденты в человеческом праве и обычае, как показывала существовавшая практика свободного передвижения между Францией и Испанией и между варварскими народами. Основную часть своей аргументации Витория, однако, строил на естественном праве. Это означало, что право свободного передвижения коренилось в (1) рассуждении о том, что приносит наибольшую пользу всему человечеству, приводящем к выводу, что «бесчеловечно дурно обращаться с чужестранцами и путниками без какой-то особой причины»; (2) фундаментальной идее, что все, что не вредит и не ущемляет других, законно; и (3) естественной свободе человека в начале мира, из которой можно было вывести, что «когда все вещи находились в общем владении, каждому было позволено посещать и проходить через любую землю по своему желанию. Это право явно не было отменено разделом собственности». Любое человеческое установление, которое препятствовало бы мирному пользованию этим естественным правом, «было бы бесчеловечным и неразумным, а потому не имело бы силы закона» [32].
В своем труде 1588 года «О природе Нового Света», испанский ученый Хосе де Акоста распространил эту же логику на Китай. Он писал, что смертная казнь для иностранцев, въезжающих без императорского повеления, была несправедливой и бесчеловечной, добавив, что «ничто не запечатлено в человеческой природе глубже, чем любовь к познанию и право испытывать новое» [33]. А в 1608 году голландский юрист Гуго Гроций начал свой трактат «Свобода морей», направленный против притязаний португальцев на исключительные права на торговлю в Индийском океане, с утверждения, что право свободной торговли и передвижения было «самой определенной и неоспоримой аксиомой права народов <…> дух которой самоочевиден и неизменен». Эту аксиому можно было эмпирически наблюдать в деяниях Бога:
Сам Бог говорит это голосом природы; и поскольку не Его воля, чтобы Природа снабжала каждое место всем необходимым для жизни, Он предопределил, что одни народы будут преуспевать в одном искусстве, а другие — в другом. Почему такова Его воля, если не потому, что Он желал, чтобы человеческая дружба порождалась взаимными потребностями и ресурсами, дабы люди, считающие себя полностью самодостаточными, не сделались бы по этой самой причине необщительными [34].
