Печальный порядок, стр. 88
Китайские мигранты и их адвокаты охотно использовали этот разрыв между административной и судебной ветвями власти. Граница между северо-востоком Соединенных Штатов и Канадой открывала особенно широкую брешь. После 1896 года более тысячи китайцев ежегодно пересекали канадскую границу в Нью-Йорк и Новую Англию, но вскоре их арестовывали иммиграционные чиновники. На слушаниях в Иммиграционном бюро они отказывались отвечать на любые вопросы, кроме вопроса об имени, и их приговаривали к депортации. Затем адвокаты подавали в суд ходатайство habeas corpus, утверждая, что мигрант — гражданин, родившийся в США. На судебном слушании появлялись свидетели, которые утверждали, что приходятся ему отцом или дядей или знали его грудным младенцем в Сан-Франциско. Чиновники бюро не могли представить никаких неопровержимых доказательств обратного, а отсутствие первоначальных показаний со слушания в бюро снимало риск, что мигранта уличат в противоречиях. Судьи были вынуждены освобождать китайцев на основании их притязаний на гражданство. Любые остававшиеся трудности устранялись удачно розданными взятками, стратегическими советами и неверными переводами китайских переводчиков.
Миграционные посредники и адвокаты быстро выяснили, какие судьи охотно освобождают китайцев с минимумом проволочек, будь то из гуманитарных чувств, податливости взяткам или строгого следования букве закона. Первым и самым печально известным из этих судей был Феликс Макгетрик из Сент-Олбанса, штат Вермонт, который с 1895 по июль 1897 года освободил более тысячи китайцев. Макгетрик печатал сотни бланков, в которых говорилось, что заявитель был доставлен к нему такого-то числа, и «я постановил, что вышеуказанный [имя] имеет законное право находиться и оставаться в Соединенных Штатах, и соответственно освободил его». Позднее следователи утверждали, что многих заявителей он даже не видел лично, прежде чем подписывал эти бумаги, а сам признавал, что не вел никаких записей об освобождениях [795]. Другие судьи продолжали эту практику после того, как Макгетрик вышел в отставку [796]. С 1900 по 1906 год в окружные суды Нью-Йорка было подано более пяти тысяч апелляций по делам о гражданстве [797]. По словам управления генерального прокурора США, «девять из десяти таких дел не дотягивают даже до достоинства фарса» [798].
Другие «безопасные округа» возникали вдоль побережья Мексиканского залива и во внутренних округах, где китайцы представали по делам о депортации. Некоторые судьи ругали иммиграционных чиновников за посягательство на права свободнорожденных граждан. Другие, как судья Уинг из Кливленда, настаивали, что бремя доказывания лежало на правительстве даже в том, чтобы установить, что обвиняемые — китайцы, поскольку они вполне могли быть корейцами [799]. Иммиграционные чиновники считали, что передавать дело таким судьям — напрасный труд, который приведет лишь к унижению и появлению ложных граждан [800]. Как объяснял Маркус Браун на мексиканской границе в 1909 году, «сугубо технические правила, регулирующие допустимость доказательств перед трибуналами, во многих случаях делают почти невозможным добиться обвинительного приговора; да что там, гораздо хуже: многие китайцы, тайно ввезенные в страну ночью в каком-нибудь удобном месте, имели и имеют наглость на следующее утро явиться в контору нашего ответственного инспектора по делам китайцев с аффидевитом, составленным кем-то в каком-нибудь внутреннем городе Соединенных Штатов, в котором обычно заявляется, что такой-то — купец или владельцем прачечной, проживающим там последние десять или пятнадцать лет» [801].
Иммиграционное бюро боролось с этими лазейками в судах. Решения по делам Sing Tuck (1904) и Ju Toy (1905) означали, что единственными китайцами, которые могли в обычном порядке обращаться в суды, были граждане, арестованные для депортации на расстоянии более мили от границы. В остальных случаях суд мог вмешаться не в существо дела, а лишь тогда, когда нарушалась надлежащая правовая процедура. Бюро способствовало исполнению этих решений, ограничив количество портов, через которые китайцам разрешалось въезжать, и укрепив свои договоренности с Канадской тихоокеанской железной дорогой о перевозке китайцев в Соединенные Штаты только под залог. Доступ к равенству перед законом стал полностью зависеть от территории, даже для граждан [802].
Эти усилия запоздали. Тысячи китайцев уже были признаны гражданами, и они начали ввозить своих детей, родившихся за границей, как граждан. К 1920-м годам Иммиграционное бюро часто заявляло, что если бы все китайцы, утверждавшие, что родились в Сан-Франциско, действительно там родились, это означало бы от пятисот до восьмисот детей мужского пола на каждую китаянку, жившую в Сан-Франциско до пожара 1906 года [803]. Тысячи свидетельств об освобождении оставались в обращении и могли переходить из рук в руки: фотографию было сравнительно легко заменить (хотя на некоторых свидетельствах вообще не было фотографий). Статус обладателей этих свидетельств все еще оставался неопределенным. В свидетельствах, как правило, говорилось немногим больше того, что предъявитель «не был виновен в указанном обвинении; что он имел законное право находиться и оставаться в пределах Соединенных Штатов», и редко прямо подтверждали гражданство [804]. Но иммиграционные чиновники неохотно оспаривали решения федеральных комиссаров и в целом признавали, что при отсутствии доказательств обратного свидетельства действительны как доказательство, позволяющее китайцу повторно въехать в страну или перевезти членов семьи. После того как пожар 1906 года уничтожил все записи о рождении в Сан-Франциско, иммиграционные агенты могли подтверждать факт рождения только устными показаниями свидетелей. Маркус Браун пришел к выводу, что это помогло сделать свидетельства об освобождении «неоспоримыми» и «рассматриваемыми контрабандистами как гораздо лучший и более безопасный документ, чем bona fide китайское свидетельство о проживании» [805].
Сеть надзора также оставляла брешь во внутренних районах, где китайские граждане могли обращаться в суды. Иммиграционные чиновники время от времени получали анонимные письма, сообщавшие им о китайцах без документов. Они находили обвиняемых иммигрантов точно там, где было указано в письме, арестовывали их, судили и приговаривали к депортации. Затем те подавали апелляцию и получали освобождение как граждане [806]. После 1910 года бюро проводило все меньше и меньше арестов по законам об исключении (см. рис. 9.1), потому что «в конечном счете неспособность доказать, что они были нелегальными иммигрантами, делала из них граждан» [807].
Китайские граждане начали привозить своих предполагаемых членов семьи, особенно сыновей, родившихся за границей, которые могли быть допущены как граждане до достижения совершеннолетия. Во время поездок в Китай мигранты, имевшие документы гражданина или купца, обычно уверяли, что за время поездки у них родился по крайней мере один сын. С 1923 по 1931 год (исключая 1924 год) 8251 вернувшийся гражданин заявил о 21 808 сыновьях и 1741 дочери [808]. Отцы, утверждавшие, что у них восемь или более сыновей и ни одной дочери, не были редкостью. Их несуществующих сыновей называли «местами» и могли продаваться, обмениваться и даже передаваться вместе с приданым молодым людям, желавшим работать в Соединенных Штатах [809]. Число таких «производных» граждан быстро росло: со 148 в 1911 году до 3220 в 1930-м [810]. Заявления о гражданстве в целом выросли почти до 80 % всех дел на границе, особенно после того, как общий иммиграционный закон 1924 года затруднил въезд по категории купцов (см. рис. 10.1).
