Печальный порядок, стр. 87
Церемонии допуска
Многие стороны процедур, введенных при Сардженте, соответствовали обычным описаниям ритуала [788]. Они были стандартизированы и повторялись. Они происходили в особых местах, отделенных от событий повседневной жизни. Гладкое прохождение зависело от правильного поведения и соблюдения формы. Язык и каналы общения были в высшей степени формализованы. Непривычных высказываний не ждали и не желали. Исход любой такой встречи был вполне предсказуем, если участники были должным образом подготовлены и последовательно играли свои роли. Но полное знание деталей и правильная подготовка были таинственным, эзотерическим знанием, доступным лишь немногим опытным юристам, посредникам и чиновникам. Участники могли очень по-разному толковать эти действия и символы — или не толковать их вовсе. Важнее было, чтобы процедура была исполнена правильно, в верной последовательности, с надлежащей атрибутикой, с нужными словами в нужных местах, и чтобы каждый документ был подшит в надлежащее место согласно надлежащим формальностям. Ответы на вопросы находились не вне процесса, а внутри самой процедуры и самих досье. Так подтверждались различия и присваивался статус. Сложность социальной жизни перестраивалась в конкретные частности, которые были практическим отражением всеобщих истин. Если эти земные отражения часто казались противоречивыми и нелепыми, то лишь из-за нашего несовершенного и сосредоточенного на себе понимания. Правильно исполненная процедура приводила участников в гармонию с этим высшим всеобщим порядком, несмотря на их непонимание.
Что мы выигрываем, понимая эти встречи как ритуалы? В значительной мере иммиграционные процедуры можно объяснить через саму материальную работу технологий надзора, которые вырывали мигрантов из социальных сетей и воссоздавали их внутри новой сети власти, состоящей из индивидов, определенных и соотнесенных друг с другом в матрице стандартизированных качеств. Действительно, такой подход в духе Фуко лежал в основе многого из того, что я до сих пор анализировал. Но упор на технологии надзора обычно лучше всего работает как своего рода долговременная социализация, которая не может объяснить существование и устойчивость иных форм сознания. Он не может объяснить и относительно краткие и редкие встречи — например, на границе, — которые, несмотря на свою краткость, оставляют глубокий след в воображении отдельного человека и публики. Эти встречи — момент перехода, значимый не столько длительным надзором, сколько тем, что наполняет момент прохождения смыслом. Эти прохождения происходят на границах наций и колоний. Анализ в духе Фуко обычно воспринимает эти границы как данность, оставаясь внутри тех же самых вместилищ, которые определены критикуемыми им институтами. Это понятно, поскольку реальные институты и общие дискурсивные рамки за этими границами быстро становятся расплывчатыми и трудноуловимыми. Но изучение ритуалов может помочь нам сосредоточиться на границе. Оно разделяет с анализом в духе Фуко внимание к телесным диспозициям, институтам и дискурсивным рамкам. Однако ритуальная перспектива способна также представить эти краткие встречи на границе как организованные события, которые переопределяли беспорядочный опыт повседневной жизни в терминах высшей всеобщей истины международного порядка — истины, не артикулируемой, но переживаемой через надлежащую правовую процедуру и цивилизованные институты. Именно на границах международная система национальных вместилищ превращалась из смутных и неопределенных понятий в пережитую истину.
Многие исследования уже анализировали светские виды деятельности в терминах ритуала — от привычек личного общения и потребления до трудовых переговоров, спортивных событий и государственной пышности [789]. Столь широкое применение потенциально делает понятие ритуала настолько расплывчатым, что оно утрачивает смысл как аналитический инструмент. Многие критики утверждали, что ритуальный анализ следует приберечь для действий, которые явно отделены от повседневной жизни или отмечены попыткой установить связь со священным и невидимым [790]. Конечно, трудно утверждать, что хоть один участник этих миграционных процедур видел в них нечто иное, чем будничную, светскую деятельность. Но что могло быть характернее для новых форм власти в конкретном историческом контексте рубежа прошлого века, чем их стремление определить себя как основанные на всеобщих истинах светской рациональности и науки? Говоря словами Пьера Бурдье: «Символическая власть есть та невидимая власть, которая может осуществляться лишь при соучастии тех, кто не желает знать, что они ей подчинены, или даже что они сами ее осуществляют» [791].
Многие (но отнюдь не все) попытки анализировать светские церемонии грешат упрощенным пониманием ритуала как средства, облегчающего социальную сплоченность, порождающего коллективные чувства или демонстрирующего государственную власть [792]. Они редко анализируют механизмы, которыми это достигается, ограничиваясь туманными отсылками к созданию и манипулированию коллективной эмоцией. Но не все церемонии порождают чувство солидарности или гармонии. Иерархия, различение, трансформация и упорядочивание повседневных отношений и авторитета также разыгрываются через стратегическую ритуализированную деятельность. Важнее всего то, что сильная церемония вовлекает людей эмоционально, социально и телесно в структурированные отношения. Эти отношения вписаны в более широкую истину, которая одновременно превосходит несовершенные устроения повседневного человеческого общества, отражает их и обещает придать им значимость. Ритуалы могут создавать и подтверждать статус несовершенных институтов и индивидов, но лишь выстраивая ту рамку, внутри которой это несовершенство вообще оценивается. Попутно действенный ритуал может упорядочивать и приводить в гармонию (но не обязательно уравнивать и гомогенизировать) социальные отношения, культуры и идеологии, которые в повседневной жизни кажутся напряженными, вплетая их в ткань более широкого космического порядка. Участников не убеждают в истинности социального или космического порядка, воплощенного в ритуале, потому что эта истина никогда не высказывается явно. Вместо этого они переживают эту истину. Говоря словами Кэтрин Белл, «люди порождают ритуализированную среду, которая действует так, чтобы перенести сам статус и природу проблем в термины, бесконечно переводимые в цепочки отложенных схем. Умножение и оркестровка таких схем не дают разрешения; они, скорее, предлагают перевод непосредственных забот в господствующие термины ритуала. Оркестровка схем подразумевает разрешение, никогда его не определяя. <…> Видя себя реагирующей на среду, ритуализация толкует собственные схемы как навязанные действующим лицам из более авторитетного источника, обычно из источника, далеко выходящего за пределы непосредственного человеческого сообщества» [793].
В этом смысле процедура исключения делала больше, чем просто создавала идентичности китайских иммигрантов с помощью правильной классификации. Она утверждала видение правильно упорядоченных глобальных социальных отношений, видение, неотделимое от рутинных встреч, неудач и противоречий, присущих ее применению. Широкий порядок наций и сношений, закона и цивилизации, а также одновременных равенства и иерархии между индивидами и нациями обретал конкретную форму в противопоставлениях: подложное и подлинное, коррупция и верховенство закона, бессовестные посредники и добропорядочные купцы, нелегитимные социальные сети и государственная власть, азиатское и белое, американское/австралийское.
Гибкое гражданство
Как и все ритуалы, пограничные процедуры претендовали на то, что воплощают и отражают вечные истины. Но, как и все ритуалы, на самом деле они были порождением конкретной истории. Самые изощренные американские пограничные процедуры были построены на ряде событий, связанных с притязаниями китайцев на гражданство. Китайцы въезжали как граждане, родившиеся в США, по крайней мере с тех пор, как Закон Скотта в 1888 году запретил возвращавшимся рабочим въезд [794]. Привлекательность гражданства как способа въезда возросла после того, как закон об ассигнованиях 1894 года сделал решения Таможенного управления окончательными для китайцев-иностранцев, тогда как граждане по-прежнему могли обжаловать их в федеральных судах, где обстановка была для них гораздо благоприятнее. На слушаниях в управлении бремя доказывания лежало на китайцах, которые должны были доказать свое право на въезд. Суды, исходившие из презумпции невиновности, считали, что мигрант — тот, за кого себя выдает, пока правительство не докажет обратное. Управление редко имело доступ к неопровержимым доказательствам того, что заявитель не родился в Соединенных Штатах или что он не был рожденным за границей сыном гражданина. Министерство финансов пыталось блокировать эту апелляцию к внешним инстанциям, утверждая, что исключенные азиаты, не имевшие права на натурализацию, не могли стать гражданами по рождению. Но Верховный суд подтвердил их гражданство в деле Wong Kim Ark (1898), и рассмотрение притязаний на гражданство вскоре стало главной работой Китайского отдела.
