Печальный порядок, стр. 86
Эту точку зрения часто разворачивали, чтобы показать, что китайцы не были настоящими мигрантами, ехавшими на собственные средства и по собственной воле. В меморандуме Государственного департамента 1911 года объяснялось, как клановая система и семейные сети позволяли эмигрировать почти без денег или вовсе без них, вследствие чего мигранты зависели от посредников и не могли управлять собственной судьбой [778]. Даже сами китайцы постепенно принимали эти толкования. Например, в 1913 году иммиграционный переводчик Ди жаловался, что мигрантов, пытавшихся въехать по поддельным документам, отправляли обратно, хотя они «не совершили преступления», тогда как людей, продавших им документы, никогда не преследовали [779]. Критикуя реальное применение закона, он принимал его обоснования.
Представали ли они бессовестными посредниками или невежественными крестьянами, в основе их испорченности лежал безудержный меркантилизм китайцев. Как сообщал один иммиграционный инспектор после обследования эмигрантских деревень во внутренних районах Китая, «похоже, невозможно найти случай, берущий начало в деревне или городе, который был бы свободен от скверны меркантилизма» [780]. Какой бы ни была их приверженность свободной торговле, иммиграционные чиновники не сомневались в том, что удостоверения личности не должны подчиняться рыночным силам. Любая финансовая операция, связанная с миграционными документами, немедленно порождала подозрение в мошенничестве. Даже вне системы законтрактованного труда китайская миграция по своей сути оставалась неестественной и несвободной, зажатой в плотной культуре наживы и эксплуатации.
Эта критика может показаться несколько ироничной, учитывая, что граждане США нередко чрезмерно гордились своим предпринимательским духом, а защита свободной торговли была краеугольным камнем американской дипломатии в Китае. Но это была давняя характеристика азиатов, восходящая по меньшей мере к возникновению торговли законтрактованными рабочими. Ее легко использовали для объяснения тогдашних трудностей с применением миграционных законов, обвиняя китайцев в непонимании надлежащих моральных границ между частным и публичным, коммерцией и государством. По словам Кифа, китайские мигранты погрязли в «сделках, которые, с точки зрения наших законов, незаконны и гнусны, но которые, с точки зрения китайца, представляют собой обычное повседневное дело» [781]. Среднестатистического китайского мигранта все еще можно было выставлять жертвой, нуждающейся в защите цивилизованного закона, даже если он или она не освобождались от более широкой порчи необузданного меркантилизма, которая была свойственна всем китайцам. Строгие миграционные законы были необходимы, чтобы защитить и Соединенные Штаты, и невинных обманутых от этого безграничного и аморального меркантилизма.
10
Досье и мошенничество
В 1908 году министр торговли и труда Оскар Страус назвал законы об исключении «громоздкими, раздражающими, дорогостоящими и относительно неэффективными» [782]. В 1911 году генеральный комиссар Киф утверждал, что они «не исключают тех, кто явно подпадает под их запреты» [783]. Почему иммиграционные чиновники продолжали держаться за эту досадную бюрократическую структуру, которая, по-видимому, не достигала своей цели? Бюрократическая инерция — простое, но вводящее в заблуждение объяснение, если только понимать ее не как бездействие, а как деятельное управление со стороны ревностных чиновников, которые стремятся принять на себя и отразить множество вызовов, создавая предсказуемость и порядок. Но даже эти чиновники (и их самокритика) в конечном счете ограничены институциональными траекториями и стандартами, которые они сами создали.
Неудачу следует искать не столько в ограничении миграции, сколько в процессах установления личности, которые поглощали столько бюрократических сил. Исключение действительно сокращало фактическое число иммигрантов, но могло бы исключить еще больше с помощью других методов, таких как австралийский диктант. Но американские чиновники на всех уровнях твердо держались за тщательную проверку каждого человека, оправдывая эти процедуры как поиск «истины» об идентичности и правах каждого заявителя. Однако именно в этой честолюбивой задаче — отсеивать мигрантов одного за другим, чтобы определить статус каждого, — процедуры, как считалось, терпели самую решительную неудачу. К 1910-м годам по обычным оценкам иммиграционных агентов, 70–90 % китайских иммигрантов въезжали на основании ложных заявлений [784]. К 1910-м годам мошенничество шире всего распространилось в заявлениях о гражданстве — именно в той эмоционально заряженной внутренней святыне политической принадлежности, которую чиновники, казалось бы, должны были охранять с особым рвением. Агенты даже признавали, что сложный механизм, исчерпывающие расследования и обширные досье, предназначенные для установления «истинных» заявлений, на деле помогали порождать, систематизировать и облегчать мошенничество. Либо эти процедуры служили иной цели, нежели установление истины и прав, либо они утверждали более высокую «истину», чем та, которую можно было найти в частностях отдельных дел.
«Истину» идентичностей, создаваемых на границе, следует искать не в содержательных заявлениях и результатах, а в самих методах расследования. Истина жила в перекрестных досье, а не в телах отдельных людей, которых якобы осматривал каждый инспектор. Она заключалась в беспристрастной формулировке и применении законов, в конструировании границ как надлежащего места регулирования, в категориях идентификации, в признании людей, которым по праву разрешено передвигаться, и, пожалуй, важнее всего — во власти американских чиновников быть посредниками истины. Короче говоря, миграционные процедуры были не столько расследованием того, как обстоят дела на самом деле, сколько утверждением того, как им следовало бы быть. Создать и зафиксировать новую идентичность было гораздо важнее, чем обнаружить или подтвердить уже существующую. Во всех последующих взаимодействиях с правительством мигрантам приходилось воспроизводить себя в терминах досье, тем самым постепенно наделяя свои новые идентичности политической реальностью [785].
В 1903 году Фрэнк Сарджент опасался, что исключение китайцев выродится в «простую пустую церемонию, разыгрываемую в наших морских портах» [786]. Его реформы были призваны остановить это предполагаемое вырождение и создать рационально-инструментальную процедуру. Но сами «пустые церемонии» на деле были сложными актами гегемонии. Реформы Сарджента превратили эти пустые встречи в тщательно срежиссированные и осмысленные ритуалы, которые обладали огромной символической властью и распределяли ее. Эта власть переживалась как более высокие истины о мировом порядке и о ненадежном месте китайцев в этом порядке. Какой бы статус китайцы ни приносили с собой в эти церемонии, выходили они из них купцами, рабочими, студентами, членами семей и гражданами. Они также выходили оттуда помеченными как изначально подозрительные чужаки, как люди, которые якобы не способны по собственной инициативе соблюдать верховенство закона, как еще не автономные индивиды, которые не могут полноправно входить в международное общество. Само прозвище «пустая церемония», которым дискредитировали прежние процедуры, было частью процесса гегемонии. Современные индустриальные общества усеяны призраками ритуалов, которые теперь считаются не более чем пустыми церемониями, пережитками суеверного прошлого. Но объявить старые ритуалы пустой формой и пережитками традиции — непременное условие того, чтобы утвердить на их месте новые [787]. Для Сарджента это был способ провозгласить, что реформированные процедуры — оплот рациональности и верховенства закона, защищающий сам порядок вещей от всего продажного и нецивилизованного.
