Печальный порядок, стр. 85

Аналогичным образом, в 1926 году комитет белых купцов Сан-Франциско поставил под сомнение необходимость длительных допросов и содержания на острове Эйнджел, даже если они проводятся со всей учтивостью. Им устроили экскурсию по острову и продемонстрировали процедуры. Купцы признали, что «Бюро расследований вынуждено быть педантичным. <…> Когда они не были такими, они оказывались открытыми для нападок и <…> естественно, они начеку, чтобы строго следовать законам и постановлениям» [768]. Но большинство жалоб не рассматривалось так подробно. Вместо этого чиновники отвечали краткими записками, в которых дежурно заверяли, что дело было «рассмотрено так, как требует закон», иногда для верности прилагая копию правил и предписаний (как они сделали для бывшего президента Китайской Республики Сунь Ятсена в 1915 году) [769].

Наиболее настойчивые жалобы китайцев обычно исходили от студентов из Северного Китая, которые путешествовали без посредников и не были знакомы с процедурами. Они особенно возмущались унизительностью медицинского осмотра [770]. С этой жалобой было легче всего разобраться, поскольку чиновники могли просто указать на законы, требующие, чтобы иммигранты из всех стран проходили аналогичные осмотры (хотя на практике сама форма осмотра была иной, а вероятность отказа для китайцев была выше) [771]. Большинство других китайских иммигрантов уже глубоко укоренились в плотных сетях досье и слежки и научились с ними жить. Закон по-прежнему вызывал у них горечь, но их критика смягчилась и больше не приводила к международным инцидентам. Как мы увидим в следующей главе, многие были даже лично заинтересованы в поддержании стабильных идентичностей и предсказуемых досье, поскольку это облегчало их собственное передвижение и передвижение их реальных или предполагаемых семей, а иногда даже приносило деньги.

Даже если конкретное обвинение оказывалось правдивым, его можно было рассматривать как отклонение, допущенное недобросовестным чиновником, а не как проявление несостоятельности системы в целом. Таким образом, процедура служила интересам высших чиновников гораздо меньше, чем низших. В 1925 году иммиграционная служба Сан-Франциско подготовила подробнейший доклад о мошенничестве среди китайцев. В докладе делался вывод, что строгость существующих методов вынуждает даже законных заявителей прибегать к мошенничеству и что «настоящая система не способствует ни благосостоянию правительства, ни, по сути, интересам добросовестного заявителя, и постепенными шагами она все больше и больше попадает в колею, которая становится все глубже и уже по мере течения времени, делая обнаружение мошенничества более трудным и дорогостоящим для правительства и облегчая совершение и успех недобросовестных действий» [772]. Министр труда Уолтер Хасбенд выразил признательность за всю эту тяжелую работу, но отклонил все предложения по улучшению правоприменения на том основании, что они представляют трудности «с административной точки зрения». Он пояснил: «Хотя известно, что, как общее правило, китайцы фальсифицируют данные, постоянно заявляя, что у них одни мальчики и ни одной девочки, тем не менее совершенно невозможно применить это знание конкретно и заявить в данном случае, что у них не может быть одних мальчиков и ни одной девочки. Хотя такое знание используется косвенно при вынесении решений, оно не может быть занесено в протокол по конкретному делу» [773].

Высшие чиновники утверждали, что именно им, видящим общую картину, понятно, какие поправки нужны. С их точки зрения, только систематическая и предсказуемая система могла управлять множеством противоборствующих сил, которые сходились в иммиграционных делах. Прекрасно зная статистику и отдельные примеры, свидетельствовавшие о повсеместном мошенничестве и озлоблении, чиновники министерства предпочитали толковать общую картину как более широкое распределение справедливости, которое выходило за пределы конкретных жалоб. Как утверждал генеральный комиссар Киф в 1911 году, «закон имеет далеко идущие конечные последствия, и его строгое применение и надлежащее исполнение могут означать прогресс, а его небрежное исполнение — регресс для многих американских общин, да и для всей Нации. Нигде нет лучшей иллюстрации аксиомы о том, что индивид часто должен страдать, чтобы община могла извлечь пользу; что должны быть временные индивидуальные неудобства в пользу общего постоянного удобства» [774]. Конечно, Киф говорил о причинении неудобств мигрантам ради национального сообщества, а не о заботе Хасбенда об обеспечении справедливости среди отдельных мигрантов. Но в обоих случаях более широкая справедливость лучше всего достигалась соблюдением верховенства права, воплощенного в процедуре.

Китай как пространство беззакония

Представляя миграционную процедуру как воплощение верховенства закона, власти заодно определяли, какие люди и занятия находятся вне закона. Чиновники все чаще понимали посредников и социальные сети как жуликоватых одиночек, которые пользовались досадными правовыми лазейками. По сути, это была борьба территориального чиновничества с географически рассредоточенными институтами и социальными сетями за власть порождать идентичности и организовывать передвижение. Но американские чиновники предпочитали изображать эту борьбу как борьбу с упадочной моральной атмосферой Китая и продажной природой самих китайцев. Таким образом они отвлекали внимание от того, что централизованная государственная власть не в силах полностью контролировать мобильных людей, и переключали его на мнимую неспособность китайцев следовать «цивилизованным» стандартам закона и личного поведения. Власть и верховенство закона наносились на карту в географических терминах, совпадавших с национальной принадлежностью и более широкими категориями Востока и Запада.

Иммиграционные чиновники США часто оправдывали строгие процедуры тем, что защищают простых крестьян от бессовестных посредников, юристов-крючкотворов и безнравственных клерков, которые наживались на невежестве простых земледельцев, подталкивали их к ложным заявлениям и изобретали хитроумные уловки, чтобы изводить и обманывать достойных, но измученных чиновников. Это повествование можно было бы списать из множества китайских бюрократических документов за предшествующие восемьсот лет [775]. Китайское и американское правительства на самом деле были в равной мере заинтересованы в том, чтобы представлять миграционный контроль как дело государства, подавлять неконтролируемых частных посредников и создавать международно признанные удостоверения личности. Китай, возможно, был заинтересован даже больше, потому что возможность быть воспринятым всерьез как член семьи народов зависела от его способности выполнить эти задачи. Китайские дипломаты в конце XIX века пытались перекладывать неудачи регулирования на бессовестных посредников и небрежное американское правоприменение. Однако к началу XX века, когда главной причиной жалоб стала чрезмерная строгость американцев, обвинения в попустительстве и коррумпированности стали все чаще обращать только против китайцев.

Формирование образа китайцев как врожденных врагов честного иммиграционного законодательства шло в двух взаимодополняющих направлениях. С одной стороны, образы непроницаемых китайских сетей и своекорыстных посредников встраивались в более широкое изображение целого народа, погрязшего в махинациях и лжи, неспособного понять природу клятвы и готового «свидетельствовать против самого закона природы» [776]. Но многих китайских мигрантов изображали и жертвами обмана со стороны посредников. Их недостатком считалась не безнравственность, а невежество. Обе линии соединялись в замечаниях Джона Денсмора после его расследований коррупции на острове Эйнджел: «Не похоже, чтобы китайцы ощущали какой-либо элемент правильного и неправильного в этой системе взяточничества ради получения благоприятного решения. Они смотрят на взятку так же, как купец приобретает страховку от военных рисков, отправляя товары на судне через опасные воды <…> никакое подобное чувство не движет китайскими „посредниками“ или инспекторами — для них это чистое мздоимство» [777].