Печальный порядок, стр. 84

Не все чиновники соглашались на эти перемены охотно. На конференции иммиграционных инспекторов, состоявшейся в Сан-Франциско в 1915 году (где доминировали китайские вопросы, поскольку они по-прежнему составляли основную массу бумажной работы и задавали прецеденты для всей работы Иммиграционного бюро), они жаловались на попытки ввести более строгую дисциплину. Юрисконсульт бюро открыл и закрыл конференцию речами о важности единообразия и высоких стандартов справедливости в иммиграционной работе. «Никогда еще в истории этой страны за пределами судов не сосредоточивалось столько власти, сколько вручено иммиграционным чиновникам, и мы должны очень внимательно следить за собой» [751]. Он привел многочисленные примеры, показывавшие, как соблюдение надлежащей правовой процедуры затрудняло вмешательство судов и адвокатов, способное испортить репутацию ведомства.

Собравшиеся инспекторы согласны были не все. Агенты с мексиканской границы особенно критиковали призывы к усилению бумажной работы, жалуясь, что «тысячи страниц протоколов показаний, составленных комиссиями особого расследования, никогда не просматривались и, вероятно, никогда не будут просмотрены», и что «чем больше требований содержит правило, тем больше возможностей оспорить производство за их несоблюдение» [752]. Даже Джеймс Данн, создавший значительную часть этой системы в Сан-Франциско, жаловался на чрезмерное время, уходившее на сбор объемистых материалов для возвратных свидетельств китайских рабочих, «когда нет никакой возможности оспорить или опровергнуть заведомо мошеннические притязания» [753].

Инспектор Барбур из Портленда ответил энергичной защитой требований бюро, настаивая, что каждый отдельный агент должен понимать свое место в общем порядке вещей: «Мы можем думать, что наши головы довольно высоко над землей и что мы видим огромную территорию, но видим не всю. Бюро намного выше всех нас. Они могут писать письма, над которыми мы будем смеяться и улюлюкать, но в большинстве случаев, как я вижу, они в итоге всегда правы. Поэтому всегда доверяйте здравому смыслу Бюро и применяйте свой собственный здравый смысл, и я не думаю, что кто-либо из нас сильно собьется с пути, и я думаю, мы добьемся того единства, которого все желаем» [754].

Иммиграционные процедуры обрели собственную жизнь, существуя помимо воли любого отдельного учреждения или чиновника. Некоторые инспекторы даже начали видеть себя не столько блюстителями, сколько своего рода поставщиками услуг, чья работа — помогать китайским заявителям разбираться в запутанных процедурах. В 1911 году инспектор Эби в Чикаго объяснил: «Я не сторонник того, чтобы подвергать отбывающего китайского рабочего подробному допросу относительно задолженности, на которой основано его требование, когда он обладает подлинным свидетельством о проживании» [755]. В 1924 году Джон Сойер просто записал в дневнике: «Я всегда находил большую радость в настоящем и необычном общественном служении при решении проблем восточной иммиграции» [756]. Правила воспринимались как необратимая данность, как инструмент абстрактного закона, а не воли какой-либо конкретной группы или отдельного лица.

По закону

В 1920 году Энтони Каминетти, еще один генеральный комиссар по иммиграции с почтенными антиазиатскими заслугами, сообщил: «Годовая иммиграция из Китая существенно не изменилась за более чем четверть века и давно подчинилась политике исключения» [757]. Китайским делам в годовых отчетах теперь отводилось не больше четырех-пяти страниц, а в 1900-е годы — больше тридцати. Исключение китайцев больше не было кризисом, а стало обычным делом. С другой стороны, Каминетти посвятил значительную часть своего срока потенциальному кризису индийской иммиграции. Дискреционное использование клаузулы об «обузе для общества» было временным решением, но Каминетти не удовлетворился до тех пор, пока в 1917 году не приняли формальный закон, запрещающий иммиграцию из азиатской «запретной зоны» (не применялся к китайцам или японцам) [758]. Высшие чиновники, подобные Каминетти, все более придерживались идеи, что прозрачная процедура — самое действенное средство отвести критику и примирить множество противоречивых интересов.

Удовлетворение Каминетти выглядит несколько странным, учитывая, что условия китайской иммиграции в 1920 году были почти такими же, как те, что казались кризисом в конце 1890-х годов. Ежегодно в страну по-прежнему допускали в среднем более шести тысяч китайцев. Иммиграционная служба была не менее нечестной и деморализованной, что подтвердило расследование массовой коррупции на острове Эйнджел в 1915 году [759]. Попытки разместить сотрудников Иммиграционного бюро в консульствах в Китае лишь породили новые межведомственные споры о полномочиях и жалобы на «невыносимое положение», когда приходилось доверять действиям чиновников другого ведомства [760]. А контрабанда процветала. Борьба на одном участке границы лишь перегоняла контрабанду на другой. Когда агенты патрулировали железнодорожные линии, контрабандисты пользовались лодками, а когда агенты патрулировали побережье, контрабандисты пользовались автомобилями [761]. Ни одно из этих условий не обещало улучшений. К 1924 году число допущенных китайцев удвоилось, безбилетники стали большей проблемой, два ведомства по-прежнему презирали друг друга, и еще как минимум две массовые коррупционные схемы были раскрыты в Гонолулу и Кантоне [762].

Но Каминетти мог основывать свое удовлетворение на том, что дурная огласка отступила, а повседневная работа с бумагами стала рутинной и относительно предсказуемым. Ведомственные инструкции следственным комиссиям, занимавшимся китайскими делами, предписывали устанавливать только факты, давать иностранцу полную возможность представить свои доказательства, избегать наводящих вопросов и вопросов-ловушек и фиксировать расхождения, не допускающие разумного опровержения [763]. Эти приемы помогали отводить судебные иски и прочие жалобы. До 1907 года публичные обвинения часто провоцировали неловкие официальные и неофициальные расследования. Однако уже в 1905 году чиновники Иммиграционного бюро научились гасить критику, требуя ссылаться на конкретные случаи, а не на более широкие принципы исключения, тем самым перемещая обсуждение в плоскость беспристрастного применения закона и технических процедур, которыми кроме чиновников бюро никто не владел [764]. Как сказал кантонский консул просителям из Общества самоуправления, угрожавшим бойкотом в 1910 году, «если китайцы не соблюдали правила и на этом основании получали отказ <…> винить они могли только себя» [765].

Другие чиновники более тактично прикрывались процедурой. Отвечая на жалобу «Шести компаний» в 1924 году на грубое обращение с пассажирами первого класса и «изнурительные, несправедливые и многословные допросы всех китайских свидетелей» [766], комиссар иммиграционной службы Сан-Франциско ответил:

Это обвинение общего характера и не допускает конкретного ответа, поэтому наш ответ также должен быть общим. Мы всегда стремились обращаться с этой и всеми другими категориями путешественников вежливо и быстро, насколько позволяют имеющиеся средства, связанные с этим сложности и надлежащее соблюдение законов, правил и инструкций Бюро и Департамента. В этих условиях мы полагаем, что вышеприведенное обвинение можно считать находящим поддержку лишь в самом законе, который большинство китайцев считают оскорбительным, и что игнорирование этого закона при его применении было бы, по-видимому, единственным решением, если только закон не будет отменен [767].