Печальный порядок, стр. 83
Консулы и иммиграционные чиновники отравляли жизнь даже Кэролайн Обер, профессору испанского языка в Вашингтонском университете и благотворительной активистке, чьи «высокие» цели подтверждались письмами сенаторов и университетских профессоров. После республиканской революции 1911 года в Китае Обер совместно с уполномоченными по иностранным делам и образованию в Кантоне организовала экзамены для отбора студентов, которым предстояло изучать современные предметы в Соединенных Штатах. Консулы в Китае отказывались выдавать визы многим из этих студентов, утверждая, что Обер извлекает прибыль из этих контактов и что уполномоченный по образованию не имеет права проводить расследования по статье 6. Иммиграционные инспекторы в штате Вашингтон также обвиняли Обер в том, что она направляет студентов в неудовлетворительные учебные заведения и причиняет китайским юношам «грубые несправедливости» [737]. Инспектор Барбур в Портленде, штат Орегон, пояснял далее, что мерилом студента служит «не обязательно его умственный багаж и заявленное намерение», а соответствие процедурным определениям: «Добросовестного студента или купца — того, у кого честные цели и намерения, — когда он обращается за удостоверением, обычно легко опознать. Такого студента поддерживает правительство, или состоятельный житель этой страны, или — и это нечасто — какой-нибудь член известной и процветающей фирмы в Китае. Китайский студент, которого предусматривают и определяют наши законы и постановления, по природе вещей не может выйти из деревни, стиснутой нуждой» [738].
Американские чиновники привычно подозревали едва ли не все институты и всех лиц, причастных к миграции, в «коммерциализации» и «корыстных действиях». Убеждение в продажности китайских чиновников в иммиграционных делах принималось без вопросов. Как писал в 1914 году консул в Гонконге Джордж Андерсон, «многолетний опыт многих чиновников и всех форм правления в Китае показал, что китайскому расследованию подобных дел нельзя доверять ни в малейшей степени» [739]. В 1919 году он просто заявил, что китайская система подписания сертификатов была «системой вымогательства» [740]. Никакой китайский вклад в процедуру не следовало принимать за чистую монету, кроме физической необходимости официальной китайской подписи на итоговом документе. Гонконгские колониальные чиновники, которые были меньше китайского правительства заинтересованы в подтверждении личности своих китайских подданных, уже избежали подобного клейма, уступив американским консулам в 1909 году ответственность за проведение всего расследования при выдаче сертификатов по статье 6, причем генеральный регистратор лишь добавлял подпись как формальность [741]. Новые идентичности мигрантов должны были храниться у принимающего государства.
Чиновник как объект контроля
Процедурализация также помогала чиновникам в Вашингтоне лучше контролировать собственных агентов и препятствовать панибратству с объектами регулирования. Сколько бы инспекторы ни говорили о «личном факторе» при оценке дела, суть сводилась к способности чиновника вписать это дело в сеть стандартизованных бланков и перекрестно связанных досье. И чиновников, и мигрантов вырывали из лап брокеров и китайских социальных отношений и встраивали в новые сети бюрократического надзора. Идентичности должны были порождаться внутри самой системы.
Когда в 1917 году его направили на остров Эйнджел, инспектор Джон Сойер записал в личном дневнике: «Больше всего меня поразила замечательная система, выработанная для защиты правительства от его собственных чиновников». Чиновников и клерков постоянно переводили с одного дела на другое, и они не могли составить общего представления ни об одном конкретном деле. Он писал, что специальный следователь Джон Денсмор только что подал рапорт о недавнем коррупционном скандале на острове и советовал новым инспекторам «особенно не добиваться отказных решений, не устраивать долгих допросов, не отслеживать дела после того, как они вышли из наших рук, чтобы узнать, не отменит ли решение юридическая служба, комиссары или Бюро, а выносить решения, не опасаясь, что подумают о нас другие» [742]. Надлежащая процедура, а не умозаключения, оценки или выводы, вытекающие из того или иного заключения, должна была служить единственным ориентиром при принятии решения. Бремя просеивания людей возлагалось на систему, а не на отдельных должностных лиц.
Вашингтонские чиновники также не поощряли общение с китайцами. Конечно, мало кто из иммиграционных агентов охотно общался с китайцами, кроме немногих избранных. Но часто лучшими контрабандистами и дельцами были как раз «респектабельные» китайцы, лучше всех говорившие по-английски, носившие сшитые на заказ костюмы, жертвовавшие на благотворительность и водившие дружбу с чиновниками. Чарли Сэм из Эль-Пасо был именно таким китайцем. Инспектор Клиффорд Перкинс позже вспоминал, как Сэм шутил с инспекторами о том, скольких китайцев он переправил нелегально. В ночь перед своим окончательным возвращением в Китай Сэм пригласил Перкинса на виски с сигарами и признался во многих уловках, которые он использовал против иммиграционных чиновников. Затем они «расстались, от души пожелав друг другу всего хорошего в неведомом будущем» [743]. Точно так же инспектор Лоренцо Пламмер из Чикаго писал индианаполисскому адвокату Кэссу Конноуэю о предстоящей свадьбе Чин Гам Шина: «Уверен, что в самом скором времени мы услышим трубный глас, последуют приглашения на разные банкеты, и чоп-суи и китайский коктейль будут подаваться щедрой рукой. Вчера вечером я письменно уведомил этого господина, что он перед вами в огромном долгу, и уверен, что вы и я с нашим другом, [инспектором] Уордом [Томсоном], встретимся за банкетным столом, где выпьем за здоровье Чина и его молодой жены» [744].
Такое панибратство все больше осуждалось. Пламмера критиковали за недостаточную тщательность расследований и в конце концов, несмотря на его решительные возражения, перевели в Монтану [745]. Его преемник Говард Эби задал в отделе совсем иной тон, написав китайцам, которые в 1911 году оставили ему рождественские подарки: «Хотя я ценю дружеские чувства, с которыми преподнесены эти дары, с сожалением должен сказать, что по правилам службы мне не дозволено принимать подарки» [746]. Даже агентам с лучшей репутацией, чем у Пламмера, пришлось менять привычки. В 1905 году главный инспектор Ричард Холзи в Гонолулу говорил, что разрешал сомнительные дела, консультируясь с известными китайцами, проявлявшими «прекрасный дух усердия, искренности и честности» [747]. К 1913 году он уверял генерального комиссара, что «заверения видных граждан, или иностранцев, или адвокатов в том, что дело чистое, не принимаются во внимание; решающее значение имеют только закон и показания» [748].
Опора на закон и показания позволила создавать идентичности, не полагаясь на посредников, если не считать некоторых шаблонных письменных показаний под присягой. В докладе 1922 года, ратовавшем за большее единообразие, сохранность архивов и более подробные инструкции для консульств в Китае, Джон Сойер (к тому времени служивший в шанхайском консульстве) доказывал, что по мере накопления у иммиграционного агента сведений такого рода он «больше не чувствует себя беспомощным в руках проводников обманной иммиграции, но обнаруживает, что в значительной мере сам хозяин положения» [749]. Точно так же в Китае к 1920-м годам честолюбивые молодые вице-консулы, ведавшие визовыми делами, больше не хвастались обширными связями и умением понимать китайскую ментальность, как это некогда делал консул Грейси. Новая порода консулов выслуживалась, демонстрируя умение управлять сложными системами хранения дел и идентификации, — например, вице-консул Перри Джестер из Гонконга перечислил пятьдесят четыре усовершенствования, внесенные им в делопроизводство по статье 6, и разработал метод классификации черт лица китайцев [750].
