Печальный порядок, стр. 82
Хотя Киф и держался официальной линии равного обращения, его усилия были направлены главным образом на то, чтобы не допускать иммигрантов в страну и сокращать мошенничество. Однако усилия Кифа и Нейджела сходились в преданности формальной процедуре. Нейджел часто удовлетворял апелляции на том основании, что протокол слишком неполон, чтобы оправдать исключение. Киф также предписывал чиновникам выносить решения только на основании показаний и избегать решений, опирающихся на субъективные критерии, такие как предполагаемый уровень «американизации» или известность заявителя. Все решения должны были фиксироваться в протоколе, опираться на рутинные внутренние процедуры, свободные от непредсказуемых вмешательств. Но это также означало, что каждое решение могло быть оспорено теми, кто понимал процедуру и основания принятия решений. В конечном счете упор на процедуру помог закрепить практики, выходившие из-под контроля любого отдельного чиновника или правительственного ведомства.
К концу пребывания Кифа в должности в 1913 году отказы во въезде и депортации снизились до одних из самых низких показателей за всю историю. Реформам 1898–1905 и 1908–1911 годов не удалось удержать высокий уровень отказов, хотя они имели и другие долгосрочные последствия. Рост доли арестов, заканчивавшихся депортацией, был одним конкретным результатом приверженности процедуре и влияния китайских законов об исключении на разработку более действенных положений о депортации в общих иммиграционных законах. В свою очередь, включение китайцев в общие иммиграционные законы в 1921 году помогло добиться более эффективных депортаций китайцев и всплеска отказов во въезде. Уменьшились и неблагоприятная огласка, и трения с судами, а агенты все менее охотно оспаривали документацию других ведомств, опасаясь нарушить сложившиеся механизмы регулирования. Система, некогда созданная бюрократами, теперь определяла пределы действий самой бюрократии.
Один на один, без посредников
В Китае консульские реформы не достигли и близко того уровня централизации, которого добилось Иммиграционное бюро. После 1907 года консульские чиновники предприняли несколько попыток улучшить системы хранения документов, облегчить коммуникацию, ввести единообразные процедуры и наладить непосредственное расследование отдельных заявлений во внутренних районах Китая. Большинство этих усилий оказалось трудно поддерживать в долгосрочной перспективе на фоне прочих консульских обязанностей [730]. Зато методы расследования удалось реформировать надолго, поскольку консулы все больше убеждались в необходимости точно устанавливать личность каждого мигранта. Консулы больше не полагались на мнения и помощь брокеров, китайских чиновников и посредников. Вместо того чтобы зависеть от китайского общества, поставлявшего кандидатов на переезд, они опирались на строго определенные юридические категории и прямое взаимодействие с отдельными заявителями. Учителем, студентом или купцом человека теперь делало не то, кого он знал, а то, насколько он соответствовал административным определениям. Качества лица «льготной категории» обнаруживались на его теле, в его манерах и в имевшихся у него документах. Возможные истолкования этих качеств, однако, определялись стандартизированными определениями и формулярным делопроизводством. Брокеров так и не удалось искоренить, но их успешно оттеснили на обочину как неизбежное зло и удобного козла отпущения, на которого можно было переложить обвинения в должностных злоупотреблениях.
Консулы пытались сохранить пространство усмотрения и настаивали на том, что суть проверки — в прямом взаимодействии государственного агента и заявителя. Как писал в 1918 году вице-консул в Гонконге Лейтон Хоуп, «в этих делах столь многое зависит от личного фактора, что мнение проверяющего чиновника заслуживает самого пристального внимания» [731]. Инструкции 1907 года не доходили до точного перечня вопросов и видов доказательств, которые следовало учитывать при расследовании. Чиновники даже выговаривали консулам, если считали, что их расследования становятся слишком шаблонными или что они раскрывают китайцам слишком много сведений о процедуре. Это делалось, «чтобы обеспечить гибкость в применении трудного законодательства» и чтобы китайцы не могли заранее слишком тщательно подготовиться к проверке [732]. Но теперь этот личный фактор сводился к оценке того, насколько облик заявителя соответствует требованиям формальных категорий, — а не отношений, порожденных социальными связями. Характеристики представителя «льготных категорий» определялись заранее, и затем каждого проверяли: обладает ли он этими качествами.
Если некогда консулы насмехались над применимостью категорий Иммиграционного бюро в Китае, то теперь они утверждали, что способны прочитывать признаки «льготных категорий» прямо на телах людей, как аспект самого их существа. В 1909 году консул Амос Уайлдер в Гонконге разъяснял навыки, необходимые для разоблачения «кули», выдававших себя за купцов. Он проверял их умение читать и писать скорописью, зубы, загар, диалект, «сметливость» и владение тоном голоса, утверждая, что эти качества могут «свидетельствовать о достойном образе жизни и прочных связях». Он отказывался позволять китайцам заполнять заявления дома, где их могли натаскать. Из 60–80 заявлений в неделю, утверждал он, теперь он принимал лишь 70—140 в год, после того как довел до совершенства свои методы наблюдения [733]. Только через непосредственный контакт заявителя и проверяющего агента можно было обнаружить подлинную личность человека и отнести заявителя к категории «настоящего» купца, «добросовестного» студента или кули. Создание абстрактных юридических категорий позволяло устанавливать статус человека, не полагаясь на оценки брокеров, друзей и социальных связей. Эти категории задавали определенные качества, которыми обладали отдельные индивиды, но которые можно было ясно воспринять, лишь наблюдая человека в отрыве от обманчивых утверждений заинтересованных сторон. Главным исключением были отношения, созданные нуклеарной семьей. Допуск почти всех женщин и детей, не имевших гражданства, зависел от того, удастся ли установить, что они супруги или дети резидента льготной категории. И даже это родство определялось на основании показаний, данных в Соединенных Штатах, а не в Китае или на основе китайских документов.
Акцент на личном общении шел рука об руку с демонизацией посредников. Правильно решить каждое дело можно было только через прямое, ничем не опосредованное наблюдение. Если прежде поручители и личные рекомендации были лучшей гарантией получения визы, то теперь они стали вернейшим залогом отказа. Просителя следовало вырвать из его социальных связей и оценивать по его «собственным» заслугам. Государственные чиновники утверждали, что юристы, брокеры и разного рода ходатаи вымогали у невежественных мигрантов ненужные поборы за бесполезные услуги. Эти непрошеные посредники порочили репутацию представителей США, заявляя, будто их сборы необходимы, чтобы подкупить консула, и «первыми кричали о „бойкоте“, когда обнаруживали, что их бизнес страдает» [734]. Чиновники винили коррупцию и коммерциализацию не только в том, что они закрепляли мошенничество, но и в том, что они подталкивали к миграции нежелательных лиц, которые иначе с радостью остались бы дома [735]. Настоящие студенты и купцы мигрировали бы по собственной воле.
Недоверие к посредникам распространялось не только на китайцев, но и на юристов и прочих брокеров любых национальностей и занятий. Иммиграционное бюро могло лишь ограничить участие юристов в иммиграционных слушаниях пассивной ролью. Консулы за границей могли вовсе не допускать их к иммиграционным собеседованиям, но не могли помешать собственным делопроизводителям сотрудничать с брокерами и юристами. Консулы также постоянно конфликтовали с американскими миссионерами и учителями, которые пытались привлекать студентов для учебы в Соединенных Штатах. Министр торговли и труда Нейджел определил основания конфликта в 1912 году, объяснив, что официальная политика поощряет студентов, но не тогда, когда этой политикой «корыстно пользуются лица, цель которых — лишь получить коммерческую прибыль и которые ради достижения своих целей принимают планы, предусматривающие поощрение и продвижение иммиграции под одним лишь предлогом, будто иностранцы намереваются учиться» [736].
