Печальный порядок, стр. 81
После смерти Сарджента в 1908 году исполняющий обязанности генерального комиссара Фрэнк Ларнед уточнил эту политику, предложив еще более конкретную меру: начинать с арестов недавних иммигрантов, а не тех, кто успел обзавестись друзьями и связями,
Полагают <…> что осторожное и очень постепенное возобновление применения власти ареста может быть использовано, чтобы действенно пресечь нелегальный ввоз китайцев, при нынешнем существующем убеждении, что, добравшись до внутренних районов, они уже в безопасности от преследования, и в то же время позволит избежать ситуации, при которой довольно зыбкое общественное мнение относительно арестов китайцев может быть испытано и обострено, если не выпячивать применение арестной власти, применяя ее против хорошо известных и обладающих связями лиц китайской расы [714].
Преемник Сарджента Дэниел Киф проводил эту политику еще решительнее. В то же время Киф громко подтверждал свою приверженность официальной линии вежливости, справедливого обращения и мысли о том, что действующие законы об исключении были «чрезмерно суровы в тех пунктах, где строгость не приносит пользы» [715]. В 1910 году он упорядочил правила, касающиеся китайцев, и заявил, что новые процедуры «сделаны настолько широкими и либеральными, насколько это возможно по закону, и сведены к более простым формулировкам, чем какие-либо ранее издававшиеся правила» [716]. Он даже повторил жалобу министра Штрауса о том, что особая дискриминация китайцев и есть корень трудностей правоприменения:
Обидные различия <…> столь очевидные ныне при сравнении обращения, по необходимости предписанного китайцам, с обращением, оказываемым иностранцам других национальностей, по моему суждению, не существовали бы, если бы не то обстоятельство, что вопрос китайской иммиграции выделен из всей прочей иммиграции тем, что рассматривается в отдельном своде законов. <…> По существу, весь вопрос о допуске или исключении китайцев — это не отдельный и самостоятельный предмет законодательного регулирования, а в действительности лишь часть более широкой проблемы иммиграции [717].
Подкрепляя слова делом, он хотел, чтобы китайский раздел «влился в основной [годовой] отчет», и даже подготовил проект общего иммиграционного закона, который включал китайцев и позволил бы отменить законы об исключении (хотя китайцы по-прежнему прямо упоминались в нем в связи с особыми ограничениями) [718].
Пересмотренные правила на практике еще больше сосредоточили власть в руках иммиграционных агентов и потребовали от мигрантов более обширной документации. Брокеров и адвокатов все чаще не допускали к слушаниям. Ни один китаец не мог даже покинуть страну, не пройдя предварительное расследование Иммиграционного бюро, которое подготовило бы его к возвращению. Киф также предложил перерегистрацию всех китайцев, чтобы заменить существующую мешанину удостоверений личности и твердо установить статус проживающих в стране китайцев. Этот план так и не воплотили, хотя бюро продолжало обсуждать его почти десять лет [719]. Киф также руководил открытием острова Эйнджел в 1909 году. Почти с самого начала остров Эйнджел был самым печально известным символом унижения китайцев в связи с политикой исключения; его изолированное положение в заливе Сан-Франциско делало его физической метафорой маргинализации китайцев [720]. Но Киф оправдывал остров Эйнджел так же, как и все свои реформы: как часть общей попытки «сформулировать наши законы и договоры так, чтобы допуск стал правилом, а исключение — исключением» [721]. Увеличение документации сделало бы въезд гладким и надежным для мигрантов, имеющих право на въезд, а недопущение на остров адвокатов и мошенников избавило бы от необходимости утомительных расследований. Допуск стал бы правилом, потому что «недостойные» больше даже не стали бы пытаться.
Отказы во въезде на границе, депортации и доля арестов, приводивших к депортации, ненадолго выросли с 1909 по 1911 год (см. рис. 9.1). К 1912 году Киф хвастался эффективностью своих усилий: «дело поставлено так, что китайцы убедились: бесполезно подавать какие-либо заявления, если они не подкреплены убедительными доказательствами» [722]. В этих условиях чиновники снова почувствовали, что могут отклонять сомнительные заявления и начать расчищать завалы бесконтрольных удостоверений личности. В феврале 1911 года инспектор Гарри Браун в Гонолулу отклонил заявление Юн Гуань Пая на основании того, что счел одним из многих фальшивых гавайских свидетельств о рождении:
Я настолько морально уверен, что предпринимается попытка использовать «гавайское рождение» как средство обойти законы об исключении, что представляю это дело на решение не на основании показаний, а на основании обстоятельств, которые я излагаю, и надеюсь, что Бюро найдет возможным поддержать меня и одобрить мое заключение и тем самым помочь мне сорвать замысел, который, как я вполне уверен, имеет целью выгрузить некоторое число китайских рабочих на эту территорию под видом гавайского рождения [723].
Однако к этому времени ужесточение уже достигло своих пределов. Киф поддержал отказ Юн Гуань Паю, но исполняющий обязанности министра торговли и труда отменил решение Кифа и удовлетворил апелляцию. Министр не решался оспаривать документ, выданный другим ведомством, и был чрезвычайно чувствителен к общественному мнению. Рассуждая как суд, а не как администратор, он согласился, что свидетельство о рождении, вероятно, было поддельным, но что это невозможно окончательно доказать в этом конкретном случае. Он настаивал, что единственный способ опровергнуть такое дело — перекрестный допрос, в ходе которого иммигранта заставляют противоречить собственным показаниям, несмотря на протест Брауна, что законный китайский иммигрант не может помнить столько деталей спустя такое долгое время и что «если [в показаниях] есть небольшое расхождение, это скорее свидетельствует о большей достоверности, чем случай, когда каждая деталь идеально совпадает» [724].

РИСУНОК 9.1. Китайцы, арестованные, высланные и не допущенные к въезду в Соединенные Штаты, 1896–1930. [Источник: Erika Lee, At America’s Gates (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003), 143, 227–228; US-IR 1898–1932.]
Это разногласие было лишь одним эпизодом в длительной борьбе между Кифом и его начальством по поводу надлежащего исполнения законов об исключении и общих иммиграционных законов. Министр торговли и труда Чарльз Нейджел был чувствителен к общественному мнению и растущей межведомственной напряженности, но к тому же считал, что либеральный подход на уровне министерства необходим, чтобы уравновесить рвение чиновников на местах [725]. Опыт бойкота 1905 года также помог китайцам развить навыки и ресурсы для мобилизации СМИ и общественного мнения. К 1910 году чиновников и газеты в Китае и Соединенных Штатах завалили петициями и обвинениями в жестокости и коррупции, а в Китае угрожали новым бойкотом. Генеральный консул в Гонконге и Киф возлагали вину за большую часть этих публикаций на брокеров и комиссионные дома, которые понесли бы убытки, если бы миграция замедлилась [726]. Но среди критиков были и источники, от которых не так легко было отмахнуться, в том числе Торговая палата Сан-Франциско, Общество самоуправления Кантона и британские газеты в Китае и Гонконге [727]. К середине лета ужесточение Кифа обернулось провалом по обе стороны Тихого океана — потоком обвинений и встречных обвинений — то, что гонконгский консул назвал «карнавалом публичности, вымогательства, взаимных обвинений и ожесточения» [728]. Публичные обвинения заставили консулов и иммиграционных чиновников возобновить ожесточенные взаимные нападки, и даже прочно утвердившиеся иммиграционные чиновники в Сан-Франциско начали обвинять друг друга в коррупции и сотрудничестве с китайскими контрабандистами [729].
