Печальный порядок, стр. 7
Часть III анализирует, как новые принципы пограничного контроля проводились в жизнь на практике — на примере применения американских законов об исключении китайцев на рубеже XX века. Соединенные Штаты особенно важны, потому что, в отличие от британских доминионов, это было независимое национальное государство, напрямую имевшее дело с азиатскими государствами и вынужденное вновь и вновь оправдывать политику и практику миграционного контроля в рамках международной системы. В результате американские законы также были вынуждены проводить самые четкие разграничения между определенными категориями людей, которым разрешалось и не разрешалось передвигаться: теми, кто воплощал прогрессивное обещание сношений, и теми, кто угрожал подорвать либеральные институты. Подчеркиваются пять процессов: (1) извлечение индивидов из их социальных сетей и встраивание в новые административные категории и перекрестные досье; (2) установление консулами в Китае того, что Аристид Золберг удачно назвал «дистанционным контролем» [31]; (3) стандартизация процедур внутри Соединенных Штатов и между государствами; (4) постоянная неспособность миграционного контроля достичь заявленных целей и причины этих неудач; (5) символическая сила встреч на границе в утверждении международного порядка государств и иерархий.
Взятые вместе, части II и III показывают, как складывалась институциональная траектория современного миграционного контроля в мире наций и индивидов. Вот наиболее заметные черты этого процесса:
• Бюрократическая процедура как узел интересов и власти. Говоря об удостоверениях личности и миграционном контроле, легко скатиться в аналитическую риторику государственной власти и всепроникающих бюрократий против свободы и прав индивида. Обычные рассказы о национальной политике миграционного контроля часто выстраиваются как история демократических прав, которые неумолимые и неподотчетные бюрократии постепенно урезали. Но на практике демократические и народные институты часто гораздо охотнее полностью пренебрегали правами мигрантов, чем бюрократы и исполнительные институты, реагировавшие на многообразное внутреннее и международное давление. Необходимость участвовать в международной системе и учитывать множественные требования в конечном счете надежнее конституционных гарантий и верховенства права сберегла последние остатки прав мигрантов.
Реальные миграционные процедуры возникали на пересечении нескольких конкурирующих интересов и складывались из бесчисленных решений, встреч, давлений и вынужденных компромиссов по всему миру. Среди участников были мигранты и адвокаты, обходившие правила, использовавшие лазейки, оспаривавшие процедуры или требовавшие буквального толкования; клерки и чиновники среднего звена, принимавшие повседневные решения; чиновники ведомств, выстраивавшие определения, писавшие инструкции и оправдывавшие политику; дипломаты, настаивавшие на необходимости вести контроль с учетом более широких международных проблем; общественные протесты и падкая на сенсации пресса, высвечивавшие и неэффективное правоприменение, и бесчеловечные проявления бюрократической волокиты. Все участники жаловались на темные и неэффективные процедуры, но постоянно укрепляли их, настаивая на строгом соблюдении ради собственной сиюминутной выгоды или большей долгосрочной предсказуемости. Бесконечные споры и компромиссы порождали процедуры, которые не служили ничьему отдельному интересу, но становились самой ареной, определявшей возможность дальнейшего взаимодействия, хотя сама бюрократизация становилась общим врагом и козлом отпущения для всех.
• Азия как проблема. Создание современного миграционного контроля было сопряжено с систематическим наступлением на неофициальные источники идентичности и неофициальную организацию миграции. Это был и бесконечный процесс дисциплинирования гражданских служащих, равно как и самих мигрантов. Однако, объясняя постоянные провалы миграционного контроля, чиновники изображали дело так, будто борются не с международными сетями, неудачными правилами и нерадивыми служащими, а с испорченностью китайского государства и китайской культуры. Тем самым главным препятствием на пути к глобальным сношениям и верховенству права объявлялся разрыв между цивилизованным и нецивилизованным.
• Миграционный контроль как церемония. Сложные технические процедуры почти никогда не достигали заявленной цели — установить «истину» и «права» в каждом отдельном случае. Совсем наоборот: они укореняли и облегчали воспроизводство мошенничества. Чиновники знали об этих изъянах, но их реформы продолжали укреплять именно те процедуры, которые изначально порождали мошенничество. Причина в том, что главным достижением процедур установления личности было не документирование идентичностей, а их создание. Поэтому подавление «мошенничества» и обнаружение «подлинных» идентичностей значили гораздо меньше, чем процесс принуждения мигрантов к тому, чтобы присваивать и постоянно воспроизводить новые идентичности, теперь встроенные в новые перекрестные сети надзора. Это был не только механический процесс, но и символический акт помещения мигрантов в новые социальные отношения и иерархии. Поэтому процедуры действовали тем эффективнее, чем больше приобретали церемониальный и даже ритуализированный характер. Миграционная процедура была физической и символической организацией социальных отношений, которая определяла положение участников относительно друг друга и относительно высших «истин» о верховенстве права и природе глобального порядка.
Часть IV рассматривает глобальное распространение этих принципов и практик в начале XX века. Даже общественные движения, выступавшие против иммиграционных законов, — такие как китайский антиамериканский бойкот 1905 года и движение сатьяграхи Ганди в Африке — укрепляли общие принципы миграционного контроля, критикуя лишь отдельные его стороны. Они помогали усвоить эти принципы через интенсивную физическую, интеллектуальную и духовную мобилизацию, превращая защиту национальных границ в упражнение в индивидуальной и коллективной самодисциплине, чистоте, процедурном эгалитаризме и национальном возрождении. В конечном счете главное возражение против иммиграционных законов состояло в том, что они не должны унижать легальных мигрантов или допускать дискриминацию после въезда ни по какому признаку, кроме статуса допуска, — возражение, сыгравшее важную роль в дальнейшем совершенствовании и расширении миграционного контроля. К 1910-м годам стандартизированные шаблоны миграционного контроля начали распространяться по всему миру, отчасти из-за необходимости соответствовать международным стандартам документирования, но главным образом — как демонстрация способности перенимать современные международные институты.
В заключении обсуждается, каким образом эти принципы и процедуры — и упорное забвение породившей их истории — по-прежнему определяют современный миграционный контроль и возможности реформ. Никаких конструктивных предложений на будущее не дается.
Часть I
Трансформация границ
Существует и такое толкование, согласно которому обманут как раз привратник. <…> Довод таков: он ничего не знает о внутренних пределах Закона, ему известна лишь дорога, ведущая к Закону, по которой он ходит взад и вперед. Представления его о внутренних пределах Закона считаются ребяческими, и предполагается, что он сам боится других стражей, которыми пугает поселянина. И он боится их даже больше, чем поселянин, ведь тот, услышав о грозных стражах внутренних пределов, решительно хочет войти.
Есть даже такое толкование, по которому обманутым является сам привратник. <…> Основано оно на скудоумии привратника. О нем сказано, что он ничего не знает о недрах Закона и ему известна только та тропа перед вратами, по которой он должен ходить взад и вперед. Считается, что его представление о недрах Закона — сущее ребячество, и предполагают, что он сам боится того, чем пугает просителя. Больше того, его страх куда сильнее страха просителя — тот только и жаждет войти в недра Закона, даже услыхав о страшных их стражах, а привратник и войти не хочет, по крайней мере об этом ничего не сказано. <… > Но выходит так, что он, по-видимому, заблуждается и насчет этого просителя, ибо привратник, сам того не ведая, подчинен просителю. То, что он обращается с просителем как с подчиненным, ясно видно во многом, и ты, наверно, помнишь, в чем именно. Но то, что в сущности подчиненным является привратник, тоже видно не менее ясно, как говорит другое толкование. Всегда свободный человек выше связанного. А проситель в сущности человек свободный, он может уйти, куда захочет, лишь вход в недра Закона ему воспрещается, причем запрет наложен единственно только этим привратником. И если он садится в сторонке на скамеечку у врат и просиживает там всю жизнь, то делает он это добровольно, и ни о каком принуждении притча не упоминает. Привратник же связан своей должностью с постом, он не может уйти с поста, но и в недра Закона он, при всем желании, войти не может. <…>
Многие, например, считают, что эта притча никому не дает права судить о привратнике. Каким бы он нам ни казался, он слуга Закона, а значит, причастен к Закону, значит, суду человеческому не подлежит.
