Печальный порядок, стр. 71
Но, каким бы реформаторским рвением ни отличались Паудерли и Данн, им не хватило политического чутья, чтобы пережить те «трения», которые порождали их реформы. Расследования Паудерли на острове Эллис вызвали такую враждебность, что в 1902 году его уволили по обвинению в коррупции. Данн же пал жертвой обвинений со стороны адвокатов и прессы, которые утверждали, будто он «с ловкостью в искусстве поношения <…> продолжал чинить несправедливость провинившимся китайцам, оскорблять джентльменов, обращавшихся в бюро по делам, и вымещать мелочную злобу на поверенных» [599]. В 1903 году его перевели в Сент-Луис. В том же году, однако, Иммиграционное бюро было передано в ведение Министерства торговли и труда, и реформы Паудерли и Данна с еще большим умением продолжили генеральный комиссар Фрэнк Сарджент, бывший великий магистр Братства паровозных кочегаров, и комиссар по иммиграции в Сан-Франциско Харт Хайатт Норт, прогрессивный бюрократ, назначенный в 1898 году.
Паудерли, Данн, Норт и Сарджент ввели строгие и систематические допросы в портах (подробно описанные в главе 10), более тщательные проверки заявлений китайцев и более основательную и единообразную отчетность агентов на местах. Они создали обширные перекрестные картотеки и улучшили каналы связи по всей стране. Реестры китайцев, которые прежде вели агенты налоговой службы, и дубликаты прочих документов, которые теперь производились во все больших количествах, свозились в Вашингтон, чтобы привести их в «систематический порядок». Документы, находившиеся у китайцев, каждый раз, когда мигрант обращался в бюро, сверяли с документами из центральной картотеки. Расширилось применение фотографии и системы физических измерений Бертильона для установления личности рабочих. Иммиграционных чиновников побуждали осваивать судебные процедуры и помогать государственным обвинителям настойчиво вести в судах дела китайцев. Возможности для взяточничества и постороннего вмешательства сокращали, не допуская адвокатов на слушания, устанавливая твердое вознаграждение комиссарам, разбиравшим дела китайцев, и упорядочивая выдачу местными чиновниками ордеров на депортацию [600]. Решения Верховного суда по делам Sing Tuck (1904), Ju Toy (1905) и Chin Yow (1908) завершили двадцатилетнюю судебную борьбу за прекращение обжалований в судах, сделав административные решения по иммиграционным делам на границе окончательными, даже для мигрантов, называвших себя американскими гражданами [601].
Организационные реформы сопровождались уточнением формальных правил и категорий. Министерство финансов начало этот процесс в 1899 году, издав сборник договоров, ведомственных решений, судебных постановлений и переписки под названием «Свод законов и решений об исключении китайцев» (Digest of the Chinese-Exclusion Laws and Decisions). Их классифицировали и снабдили указателем для переиздания в 1902 году [602]. Совершенно новый свод 1903 года превратил эти решения в перечень пронумерованных и систематизированных правил. Таким образом, утверждал Сарджент, «появилась возможность издавать точные и подробные инструкции, рассчитанные на любой возможный случай, и устанавливать, насколько возможно, точный порядок делопроизводства» [603]. Правила должны были прояснить нерешенные вопросы в основных категориях исключения. Среди них были вопросы о том, распространяется ли исключение только на рабочих или на всех китайцев, кроме специально перечисленных льготных категорий; о том, кто имел право считаться студентом или купцом; и о том, может ли китаец изменить статус после въезда без риска высылки. Бюро, как правило, выбирало самые ограничительные определения. Например, студенты должны были иметь средства к существованию и изучать предметы из высших областей знания, которые нельзя было изучать в Китае. Вопросы, связанные с изменением статуса, оказались сложнее и так и не были до конца прояснены, хотя общее правило состояло в том, что китаец должен сохранять свой статус по меньшей мере год, после чего купцы и их семьи могли стать рабочими в силу обстоятельств, от них не зависящих [604].
В вопросе о том, кто исключается, бюро опиралось на заключение генерального прокурора Джона Григгса 1898 года (повторявшее заключение Миллера 1891 года), согласно которому «верная теория» исключения состояла в том, что допускать можно только специально перечисленные льготные категории. Китайский посланник У Тинфан жаловался, что решение Григгса противоречит договорам и что нелепо не включать в льготные категории людей высокого положения, таких как банкиры, ученые и философы. Григгс отвечал, что окончательное решение следует предоставить судам, но У, зная, что в иммиграционных делах суды склонны полагаться на решения администрации и законы Конгресса, не хотел идти этим путем. Он утверждал, что договорные права не могут произвольно определяться судами лишь одной стороны договора: «Как бы ни считали суды себя связанными законами Конгресса, я полагаю, вы не станете утверждать, что неблагоприятное законодательство или решение внутреннего трибунала может освободить правительство от его торжественных договорных обязательств» [605]. Практическим следствием позиции У стало то, что Китай отказался от одной из последних возможностей оспорить правила. Последующие жалобы на ограничительность определений льготных категорий оставались без внимания. Разочарованный Китай отказался возобновлять Договор Грешема — Яна 1894 года, когда подошел десятилетний срок его возобновления, в безуспешной надежде опереться на более широкие права по Договору Энджелла [606].
Личная харизма Фрэнка Сарджента довершила эти реформы. Он заслужил поддержку начальства, преодолел упадок духа подчиненных и одновременно приучил их к более строгому распорядку. Он взял за правило посещать иммиграционные станции по всей стране и устанавливать личные отношения с местными инспекторами — «стимул для их усилий и источник сведений для Бюро» [607]. Даже такой колючий человек, как Данн, счел возможным довериться Сардженту во время его приезда в Сан-Франциско в 1902 году:
Оглядываясь на ваш визит в этот порт, я иногда боюсь, что утомил вас пересказом подробностей, но рассказать нужно было так много, и, как я вижу, многое осталось недосказанным, что я надеюсь на прощение: ведь прежде никогда не было возможности показать моему начальнику условия, как они есть, и получить от вас лично четкий совет и помощь там, где они были так нужны. Я воспользуюсь вашим приглашением писать вам часто и подробно и полагаюсь на то, что вы одернете меня, если я в этом переусердствую. Все мои служащие выражают такое же удовлетворение вашим визитом и воодушевление, которое они благодаря ему испытывают. <…> С вашей доброй поддержкой и ободрением мы впредь сможем сделать — и сделаем — больше [608].
Данн закончил письмо просьбой прислать фотографию Сарджента с автографом. Годом позже Сардженту написал и инспектор Бехтель из Гонолулу. Несмотря на трехмесячную задержку жалованья, он все же заявлял:
Мы хотим, чтобы вы понимали, шеф, что, хотя между этим маленьким отделением и большим Бюро в Вашингтоне, которым вы руководите, лежат многие лиги суши и огромная пустыня океана, мы чувствуем себя так же близко к вам и ко всему, что касается лично вас и благополучия службы, как если бы мы находились ближе к главному управлению. Более того, мы вполне ощущаем ваш личный интерес к нам, вашу доказанную дружбу и заботу обо всем, что мы делаем. Испытывая это чувство, мы искренне и добросовестно хотим исполнять наши ответственные обязанности так, чтобы это делало честь Бюро и нам самим — и как людям, и как служащим иммиграционной службы [609].
