Печальный порядок, стр. 6

Техники, разработанные для контроля азиатов, стали шаблоном для практического применения общих иммиграционных законов в странах белых переселенцев, а в конечном счете и по всему миру. К 1920-м годам отдельные государства перенимали эти законы не столько из практических нужд, сколько из потребности создавать документацию, которой ждали от них другие государства, и соответствовать международным стандартам хорошо управляемого национального государства. Государства часто утверждали, что иммиграционное законодательство — внутреннее дело, не подлежащее международным переговорам. Но само это притязание на одностороннюю прерогативу было частью более широкого распространения и стандартизации принципов, определявших, что значит быть суверенным государством в международной системе.

История международного установления личности и идентичностей

Вся история глобального миграционного контроля и документирования идентичности, не говоря уже о глобализации границ, — чрезвычайно широкая тема. Эта книга сосредоточена на документировании статуса и на формировании границы как места контроля, и в ней доказывается, что базовые принципы сложились в конце XIX века, когда контролировали миграцию из Азии в страны белых переселенцев. Меньше внимания уделено другим, не менее важным и, возможно, более фундаментальным процедурам, таким как глобальное распространение медицинских осмотров и технологий физической идентификации, включая фотографию и отпечатки пальцев. В частности, создание еще одной линии раздела «Восток — Запад» — той, что отделяла Европу от Османской империи и (иногда) России, — стало важнейшим узлом, в котором формировались современные санитарные кордоны, медицинские осмотры и политика в отношении беженцев. А развитие технологий физической идентификации, таких как отпечатки пальцев, шло в глобальном масштабе, и колонии занимали в нем очень заметное место [26].

Кроме того, публичные дебаты и политические коалиции — тот хлеб насущный большинства исследований миграционной политики, построенных на материале отдельных стран, — в этом анализе не занимают центрального места. Такие подходы очень важны для понимания того, в какой момент и с какими особенностями принимались те или иные миграционные законы, но они редко обращаются к последствиям этих законов, оставляя открытым вопрос о том, как именно политика и законодательство влияют на реальность. Они также принимают как данность более общие принципы пограничного контроля, задававшие рамки этих дебатов и политик: сами эти принципы были скорее продуктом правоприменения, чем политических споров. Конечно, раса и ее роль в упорядочении мира — важнейший контекст для понимания как миграционной политики XIX века, так и ее применения [27]. Если кажется, что в этой книге раса отодвинута на второй план ради внимания к «цивилизации» и техническому разбору права и административных процедур, то лишь потому, что я хочу подчеркнуть, насколько внешне нейтральный словарь способен заново воспроизводить иерархию и дискриминацию, даже когда заявляет, будто преодолевает их.

На мой анализ сильное влияние оказала «микрофизика власти» Мишеля Фуко, а также его представление об институтах, которые активно производят знание и индивидуальные идентичности, прежде всего через дисциплины экзамена, изоляции и стандартизации. Многие другие исследования подчеркивали роль миграционных законов в создании расовых и сексуальных идентичностей; некоторые прямо опираются на Фуко [28]. Однако они сосредоточены главным образом на расовых и сексуальных категориях, которые маргинализировали и исключали мигрантов из национального тела. Очень часто из них следует, что, разоблачив технологии государства, мы сможем вернуть более справедливое социальное устройство или более радикальную индивидуальность. Иными словами, утверждение индивидуальности и идеалы, встраивающие человека в нацию, воспринимаются как позиция, с которой критикуют власть, а не как проявление самой власти. Разумеется, категоризация, распределение и нормализующие суждения — важные аспекты микрофизики власти. Но сами конкретные категории значат меньше, чем процессы индивидуализации и категоризации. Конкретное расовое, профессиональное, родственное и политическое наполнение миграционных категорий менялось со временем и от страны к стране; оно оспаривалось уже с самого момента своего появления. Однако индивидуальности и нации, которые служат объектами и рамками этих категорий, почти никогда не ставятся под сомнение.

По словам Фуко, «возможно, нам следует отказаться от целой традиции, которая позволяет нам воображать, будто знание может существовать только там, где приостановлены властные отношения, и будто знание может развиваться лишь вне их предписаний, требований и интересов. <…> Нам нужно раз и навсегда перестать описывать действия власти в негативных терминах: она „исключает“, она „подавляет“, она „подвергает цензуре“, она „абстрагирует“, она „маскирует“, она „скрывает“. На самом деле власть производит; она производит реальность; она производит области объектов и ритуалы истины» [29].

Фуко предлагает мыслить «не о „центре власти“, не о сети сил, а о множественной сети разнородных элементов» [30]. Мигранты были не только объектами монолитного государственного регулирования, но и одними из тех разнородных элементов, которые создавали знание о мобильности и регулирование передвижения. Критиковать репрессивные действия миграционных категорий — значит именно требовать мягкости, человечности и включенности, составляющих отличительную черту современной власти, значит воссоздавать либеральную традицию страха перед властью как перед внешним принуждением. Я следую за Фуко в том, что подчеркиваю: современная человеческая душа — главный продукт власти, а не точка опоры для критики; но я иду дальше него, помещая эту власть в глобальный контекст.

Книга делится на четыре части. Часть I дает общий обзор роста массовой миграции и новые процессы регулирования вплоть до 1870-х годов. Четыре главы этой части посвящены соответственно домодерному регулированию, закономерностям глобальной миграции, надзору за азиатским законтрактованным трудом и централизации регулирования. Развиваются шесть связанных тем: (1) как азиатские миграции оказались забыты и вынесены за пределы прогрессивных тенденций мировой истории через создание границ поперек Тихого океана, что скрыло иерархии внутри глобализации; (2) упрощение множества мест регулирования в пользу национальных границ и централизованного контроля; (3) выделение индивидов и их семей как естественных единиц миграции; (4) создание «свободного» мигранта как главного объекта регулирования; (5) вытеснение частных форм организации, кроме тех, что готовы тесно сотрудничать с правительством, и значение последних для выработки новых форм государственного регулирования; (6) подъем идеалов laissez-faire, неотделимый от формирования международной системы и централизованного контроля. В целом часть I утверждает, что массовая мобильность «свободных» мигрантов была неотделима от возникновения новых форм контроля, где нити власти тянутся от идеологий мирового порядка и неравенства к национальным границам, через благотворительные организации, транспортные компании, брокеров и мигрантский бизнес, вплоть до надзора за отдельными телами и нашими самыми глубокими чувствами социальной и личной идентичности.

Часть II переходит к рассказу о том, как принципы современного миграционного контроля сложились в ходе ограничения азиатской миграции в страны белых переселенцев в конце XIX века. Она начинается с обсуждения административных, политических и идеологических трудностей первых попыток контролировать китайскую миграцию в середине века. Разные государства, ведомства и отдельные лица расходились во мнениях о том, как толковать законы и кто имеет право их толковать. Затяжные кризисы в отношениях с Китаем в конце 1880-х годов из-за миграции и возмещения ущерба, а также борьба между центральными и местными правоприменительными институтами в странах белых переселенцев привели к первым недвусмысленным судебным решениям и дипломатическим курсам, которые оправдывали пограничный контроль в контексте либеральной идеологии. Носителем «универсальных» прав вместо индивида стали нация и «цивилизация», а граница обозначила предел, до которого эти права необходимо признавать. Многие документы, использованные в этом разделе, знакомы по историям исключения китайцев в отдельных странах. Вместо того чтобы восстанавливать детали каждой из этих историй, здесь эта история выстраивается как международный процесс, и акцент сделан на том, как из этих столкновений возникали общие принципы.