Печальный порядок, стр. 69

Раса и идеал самоуправления действовали сообща, чтобы сделать национальное сообщество более привлекательным, чем империя, — как форму политической принадлежности в современном мире свободной миграции, — и своей способностью сплачивать штаты и провинции, как в Соединенных Штатах и Австралии, и своей способностью разламывать более крупные образования, открыто признававшие свою многорасовость и множественность юрисдикций.

Другие империи

Расовая дискриминация сама по себе не создавала мир контроля за эмиграцией на национальных границах. Раса имела не меньшее значение в строительстве других империй — в том числе в несамоуправляющихся частях Британской империи, — где отношение к контролю за мобильностью было совсем иным. Мир пограничного контроля построила именно мощная смесь расы и самоуправления. Несмотря на неоднократные попытки реформ, Голландская Ост-Индия и Французский Индокитай ввели запутанную сеть дискриминационных налогов, регистраций, административных указов, института старост и плюралистических правовых систем, которые отдавали домодерным регулированием положения чужеземцев [585]. В тех частях Британской империи, где не было самоуправления, отношение к миграции, соединявшее laissez-faire с одержимостью законтрактованным трудом, сохранялось до 1920-х годов. Контроль и различия проводились через плантации, законы о собственности, законы о хозяевах и слугах и особые юрисдикции по некоторым правовым вопросам, например о наследстве. В Корее Япония приняла в 1906 году закон о защите эмигрантов, запрещавший частную организацию эмиграции. Формально призванный оградить эмигрантов от эксплуатации на законтрактованных работах, он на деле вовсе остановил эмиграцию и ограничил конкуренцию с японскими рабочими на Гавайях [586]. Контроль выезда сохранялся на протяжении XX века как обычная сторона миграционного контроля, хотя все больше становился определяющим различием между «свободным» и «несвободным» мирами.

Миграционная политика в американской империи была скорее предвестником будущего. В 1898 году исключение китайцев почти рефлекторно распространили на недавно занятые территории — Филиппины, Пуэрто-Рико, Кубу и Гавайи. О необходимости исключения в новых владениях развернулись широкие дебаты. Многие возражали, что условия на островах отличаются от материковых и что китайцев следует привлекать ради экономического развития. Применительно к Филиппинам спор в конечном счете свелся к тому, как лучше подготовить туземцев к самоуправлению. Одни утверждали, что китайцы дадут образец трудолюбия и коммерческого усердия. Но в конце концов возобладал довод, что «Филиппины для филиппинцев» лучше всего достижимы, если не пускать китайцев, и в 1904 году был принят соответствующий закон [587]. Как объяснил председатель сенатского комитета по иммиграции, «лучше на время отложить торгово-промышленное развитие островов и сохранить эти острова для самих филиппинцев, а не угрожать им тем, что, как мы понимаем, вызывало у них величайшие опасения: что острова будут немедленно открыты для эксплуататоров и спекулянтов» [588].

Логика опекунства создала американскую империю, которая почти с самого начала должна была распасться на составные части. Не допуская китайцев в колонии и на территории, Соединенные Штаты к тому же сохраняли собственные законы об исключении, направленные против китайской миграции из колоний на материк. Стремление остановить приток филиппинцев в Соединенные Штаты было и одним из главных мотивов предоставления Филиппинам независимости в 1934 году [589]. Логика самоуправления, которая способствовала распаду Британской империи, теперь навязывалась сверху в империи, которая изначально не претендовала на единство. Самоуправление некогда служило оправданием ограничений миграции. Теперь иммиграционный контроль вводился в отношении людей, которых еще не считали способными к самоуправлению. Одного факта суверенитета или потенциального суверенитета теперь было достаточно для оправдания пограничного контроля. Пограничный контроль даже стал предпосылкой суверенитета.

Часть III

Проведение границ в жизнь

[Привратник] полон сознания важности своей службы и прямо говорит: «Могущество мое велико»; он уважает вышестоящих и прямо говорит: «Я только самый ничтожный из стражей»; он не болтлив, потому что за все эти годы задает только, как там сказано, «безучастные», вопросы; он неподкупен, потому что, принимая подарки, говорит: «Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил», а там, где речь идет о его долге, ничто не может ни смягчить, ни ожесточить его: там прямо сказано, что этот человек «докучает привратнику своими просьбами», и, наконец, самое описание его внешности говорит о педантичном складе его характера: и острый горбатый нос, и длинная жидкая черная монгольская борода. Разве найдешь более преданного привратника? Но в привратнике проявляются и другие черты, весьма выгодные для того, кто требует пропуск, и если их понять, то поймешь также, почему он, намекая на какие-то будущие возможности, в какой-то мере превышает свои полномочия. Скрывать не приходится — он несколько скудоумен и в связи с этим слишком высокого мнения о себе. И если даже его слова о своем могуществе и о могуществе других привратников, чей вид ему и самому невыносим, — если, как я уже сказал, эти его слова сами по себе справедливы, то по манере выражаться ясно видно, как его восприятие ограничено и скудоумием, и самомнением. Толкователи говорят об этом так: «Правильное восприятие явления и неправильное толкование того же явления никогда полностью взаимно не исключаются». Однако надо признать, что скудоумие и самомнение, в какой бы малой степени они ни наличествовали, являются недостатками характера привратника, они ослабляют охрану врат. Надо еще добавить, что по природе этот привратник как будто дружелюбный человек, он вовсе не всегда держится как лицо официальное. В первую же минуту он шутки ради приглашает просителя войти, хотя и намерен строго соблюдать запрет, да и потом не прогоняет его, а, как сказано, дает ему скамеечку и разрешает присесть в стороне у входа. И терпение, с которым он столько лет подряд выслушивает просьбы этого человека, и краткие расспросы, и прием подарков, и, наконец, то благородство, с каким он терпит, когда поселянин громко проклинает свою неудачу, зачем именно этого привратника поставили тут, все это дает повод заключить, что в душе привратника шевелится сострадание. На его месте не всякий поступил бы так. <…> А некоторые идут в толковании этого возгласа даже дальше, они считают, что слова «Ненасытный ты человек!» выражают своего рода дружеское восхищение, не лишенное, конечно, некоторой снисходительности.

— Кафка, «Процесс», пер. Р. Райт-Ковалевой

8

Опыты «дистанционного контроля», 1897—1905

Вообразить и провозгласить принципы пограничного контроля было уже достаточно трудно. Заставить соблюдать эти границы было еще труднее. В 1906 году генеральный комиссар по иммиграции Фрэнк Сарджент пытался объяснить Конгрессу, почему так строго применяет законы об исключении китайцев:

Законы об исключении китайцев [принадлежат к числу] самых трудных для исполнения в своде законов. Такое положение возникло по трем причинам: во-первых <…> ответственность была разделена между разобщенными официальными ведомствами, через которые применялись законы, и оказалось невозможно наладить ту организацию и систематизацию, которые необходимы для хотя бы сколько-нибудь тщательного исполнения законов; во-вторых, определенная часть граждан этой страны никогда не верила в политику исключения, движимая либо сугубо корыстными мотивами, либо миссионерским духом, и лица, составляющие эту часть, никогда не желают помогать, а часто готовы и рады противодействовать исполнению закона; в-третьих, законы касаются народа, который, по мнению всех признанных авторитетов, лишен чувства нравственной обязательности присяги и который в своих политических воззрениях ставит касту выше закона и в высшей степени привержен «клановости» [590].