Печальный порядок, стр. 68

К середине века экономические интересы нации станут не только общепризнанным во всем мире оправданием любых форм миграционного контроля, но и основанием самого понимания миграции и регулирования.

Упадок имперского подданного

Лорд Чемберлен надеялся использовать Межколониальную конференцию 1897 года как площадку для продвижения идеи единой империи или по крайней мере более прочной федерации. К следующей встрече в 1902 году стало ясно, что колониальные политики скорее добьются своего. Хотя они были открыты для общих оборонительных соглашений и готовы по крайней мере обсуждать торговые преференции, они отказывались даже рассматривать возможность какого-либо изменения своей иммиграционной и натурализационной политики. Тем, кто ставил более империалистические цели, было трудно настаивать на этом вопросе, как потому, что они считали власть самоуправления основой британского величия, так и потому, что расизм и цивилизационные различия изначально оправдывали имперское завоевание. К 1907 году риторика конференций сместилась к пониманию империи как в лучшем случае добровольного союза самоуправляющихся народов, уважающего автономию других членов [577]. Это расплывчатое понимание помогло привлечь в союз строптивых буров и франко-канадцев. К 1917 году генерал Смэтс мог заявить, как он рад принадлежать к империи, «основанной на принципах, которые взывают к высшим политическим идеалам человечества <…> принципах свободы и равенства» [578]. Он ясно дал понять, что это стало возможным на основе миграционного контроля. «Я всегда был уверен, что, как только белая община в Южной Африке избавится от страха, что ее захлестнет неограниченная иммиграция из Индии, все остальные вопросы будут считаться второстепенными и станут легко и полностью разрешимыми» [579].

Категория имперского подданного не годилась для регулирования свободной миграции в современном мире. Территориальные нации, определяемые расой, границами и гражданством, подходили гораздо больше. Но сторонники империи предприняли еще одну попытку в десятилетие перед Первой мировой войной укрепить белые части империи под лозунгом «имперского гражданина». Очертания имперского гражданства оставались расплывчатыми, но оно в целом задумывалось как средство объединить самоуправляющиеся части империи через единообразную политику в отношении натурализации и политических прав. В докладе «Имперская проблема азиатской иммиграции», прочитанном в Королевском обществе искусств в 1908 году, журналист Ричард Джебб прямо связал привлекательность имперского гражданства с недавней борьбой вокруг индийцев в Трансваале. Он утверждал, что цель имперского гражданства — не политическое слияние, а форма ассоциации для «продвижения и защиты национальных государств». Имперское единство рождалось именно из того, что империя помогала защищать автономию своих частей. Предоставление Лондоном самоуправления Трансваалю было идеальным примером того, как это могло поощрять более сильную привязанность к империи. «Отсюда следует, что имперское гражданство не может давать никаких прав, несовместимых с ним, например, права любого гражданина селиться в любом государстве, где его присутствие было бы вредно для его национальной цивилизации» [580].

Но даже такое понимание имперского гражданства наталкивалась на трудности при детальной разработке. United Empire, журнал Королевского колониального института, в 1911 году провел обсуждение имперского и британского гражданства. Большинство участников согласились с тем, что в существующих условиях «британский гражданин» не имел практического значения в масштабах империи, поскольку избирательные права не переносились из одного доминиона в другой и не все подданные могли свободно передвигаться. Свободная мобильность и передача избирательных прав также не были желательны, поскольку люди, получившие права в одном доминионе или колонии, могли быть нежелательными в другом. Международный юрист Джон Уэстлейк утверждал, что гражданство как категория, подразумевающая политические права, может иметь лишь местное значение. На международном уровне «нет универсального соглашения относительно условий или критериев, которые определяют, суверенитету какого государства должен подчиняться каждый индивид» [581]. С практической точки зрения международных дипломатических отношений гражданство мало отличалось от подданства, поскольку оно связывало индивида с суверенной политической властью, но не давало за границей никаких гарантированных прав или привилегий, кроме тех, которые суверен мог выторговать или предоставить.

Главный судья Австралии С. У. Гриффит также подчеркивал, что даже внутри империи политические права, гражданство и миграционные законы были исключительно заботой местных правительств. Закон об иммиграции Наталя установил право издавать законы по этому вопросу и поставил британских подданных в одинаковое положение с иностранцами, когда речь шла о въезде. Британское подданство имело международную ценность, поскольку его можно было использовать для получения защиты от иностранных держав. Его также можно было считать необходимым условием для пользования правами внутри империи, но не достаточным условием для предоставления политических прав во всех частях империи. Другие участники дискуссии отмечали эмоциональный резонанс гражданства в империи, которая ценила самоуправление. Но сам этот резонанс лишь укреплял различия внутри империи между народами, считавшимися способными и неспособными к самоуправлению. Бывший губернатор Нового Южного Уэльса Уолтер Хели-Хатчинсон даже утверждал, что неразумно вообще поднимать обсуждение гражданства, потому что это лишь подчеркнет ущемленность некоторых подданных — ведь им придется сказать: «Вы не британский гражданин, вы всего лишь подданный» [582].

Подводя итог обсуждению, Э. Б. Сарджент сказал, что пришел к пониманию: «Главные преимущества британского подданного ощущаются в чужих землях. Во многих частных правах он в собственной стране немногим лучше настоящего иностранца» [583]. Возражая именно на доводы Хели-Хатчинсона, он по-прежнему настаивал на сохранении слова «гражданин» — из-за его родословной, восходящей к традициям муниципального самоуправления, и потому, что оно несло в себе обещание равенства. Он признавал, однако, что в нынешних условиях полное имперское гражданство невозможно. Идеал гражданства был достижим лишь внутри отдельных частей федерации самоуправляющихся доминионов. Но, предсказывал он, империя, определяемая лишь вопросами взаимной обороны, торговых привилегий и верности короне, в конце концов придет в упадок:

Что Соединенное Королевство должно ведать общими делами империи, а каждый самоуправляющийся доминион — своими собственными, что может быть правдоподобнее и что может быть неосновательнее? Прямое следствие таково: отдельные дела становятся все многочисленнее и важнее, а общие — хиреют. Канада едва избежала континентальной фискальной политики; Австралия поглощена будущим белого человека в Южных морях; Южная Африка, сбитая с толку собственной туземной проблемой, добилась от имперского парламента санкции на конституционное различие по признаку расы, которое отныне будет усугублять трудности имперской исполнительной власти в управлении Индией и коронными колониями <…> Если мы допустим в свои мысли представления о канадском и австралийском гражданстве, которые не вырастают из нашего общего гражданства и не остаются его органическими частями, разве оборона и верность не пойдут тем же путем, что и все прочие общие дела? [584]