Печальный порядок, стр. 67

Общий иммиграционный закон 1910 года уменьшил потребность в косвенных ограничениях, наделив генерал-губернатора полномочиями приказывать об исключении иммигрантов, «принадлежащих к любой расе, сочтенной непригодной к климату или потребностям Канады, или иммигрантов любого определенного класса, занятия или характера». В течение нескольких последующих лет указы в совете неоднократно запрещали прямую иммиграцию в Британскую Колумбию из-за «переполненности рынка труда». В 1914 году китайцы были подведены под действие общих иммиграционных законов, так что указы стали применяться и к ним, сократив въезд китайцев более чем на 70 % за следующие четыре года [564].

Тщательно недискриминационные формулировки позволили канадскому правительству сообщить правительствам Японии и Индии, что ограничения введены не по «расовым соображениям, а исключительно из соображений экономических» [565]. Растущие опасения относительно мятежных настроений среди индийцев за рубежом также сделали индийское правительство более благосклонным к ограничительным законам [566]. Досадный инцидент весной 1914 года, когда 376 индийских пассажиров на судне, зафрахтованном частным индийским предпринимателем, продержали на борту два месяца и депортировали обратно в Индию, также заставил многих чиновников пересмотреть свое неприятие паспортов. Правительство Индии признало, что обстоятельства теперь требуют «более строгого определения принадлежности к Британской империи», которое не обязательно несет с собой право свободного въезда во все части империи. «Не будет более считаться, что всякая мера по недопущению азиатов на территории, составляющие часть империи, непременно и ipso facto является несправедливостью по отношению к индийцам» [567]. Но сопротивление самих индийцев, подогретое движением сатьяграхи Ганди в Трансваале, по-прежнему заставляло чиновников колебаться. В меморандуме 1915 года Министерство по делам Индии утверждало:

Император Японии может принимать меры такого рода благодаря той совершенно особой нравственной власти, которую он имеет над своими подданными, и даже при этом японская политика в этом вопросе распространяется на всех японских подданных. Но правительство Индии, опираясь на свой опыт в подобных спорах, полагает, что если бы оно запретило индийцам отправляться в Канаду, его обвинили бы в том, что оно отказывает тому конкретному классу британских подданных, который находится под его собственной опекой, в преимуществах внутри империи, открытых для других британских подданных [568].

Как и в случае с Японией, соглашение между равными было предпочтительнее ограничения, введенного принуждением. Индия стала гораздо охотнее ограничивать эмиграцию после того, как ей пообещали более высокий статус в империи в знак признания ее заслуг в Первой мировой войне. В 1917 году индийские представители были впервые допущены на Имперскую конференцию, где предложили выдавать паспорта для поездок в самоуправляющиеся колонии только коммерсантам, путешественникам и членам семей, при условии, что эти колонии будут взаимно требовать паспорта для поездок в Индию. Несмотря на некоторые сомнения, доминионы согласились с этим предложением. Канадский министр иммиграции и колонизации выразил общее мнение собравшихся представителей, объяснив, что при таком порядке «было бы ясно признано, что исключение <…> продиктовано не расовыми предрассудками, а различием экономических условий» [569].

К этому времени, однако, это было в значительной степени символическим жестом. Иммиграционный контроль, основанный на широком административном усмотрении в принимающей стране, прочно утвердился по всей империи. В 1911 году новый Южно-Африканский Союз начал рассматривать всеобъемлющий новый иммиграционный закон, который мог бы заменить «натальскую формулу», все чаще подвергавшуюся нападкам со стороны индийцев, а также белых, возражавших против сосредоточения произвольных полномочий, которые можно было бы использовать для исключения как европейцев, так и индийцев. После двух лет затяжных переговоров разработчики закона сочли, что нашли решение в «канадском принципе» апелляционной коллегии, которая закрывала доступ к судам, но при этом несколько ограничивала административное усмотрение (прием, который Канада переняла у Соединенных Штатов), и добавили пункт: «Любое лицо или класс лиц, которых министр по экономическим основаниям или ввиду уровня или привычек жизни сочтет не соответствующими потребностям Союза или какой-либо конкретной провинции такового» [570]. Даже Ганди согласился с утверждением разработчиков о том, что «этот способ определять, каким лицам запрещается иммиграция, не называя в законе прямо конкретных рас, предпочтительнее австралийского метода» [571]. На первом заседании апелляционной коллегии после принятия закона председатель просто зачитал распоряжение генерала Яна Смэтса, объявлявшее, что «каждое азиатское лицо нежелательно по экономическим основаниям» [572]. Новая Зеландия приняла аналогичное законодательство в 1920 году, добавив пункт, требовавший от всех заявителей небританского происхождения подавать заявление о допуске по почте до прибытия [573]. Со своей стороны, Индия в 1922 году в конечном счете полностью запретила эмиграцию неквалифицированной рабочей силы, кроме стран, особо оговоренных указами в совете, — закон, который обычно оценивают положительно как конец торговли кули и несвободной миграции.

Даже американские официальные лица были впечатлены канадскими методами; в отчете 1910 года о канадском иммиграционном законе их называли «превосходно приспособленными для проведения иммиграционной политики доминиона» [574]. Давняя американская практика определять нормы допуска в формальном законодательстве не позволяла в полной мере подражать канадскому принципу, но чиновники находили изобретательные способы расширить свободу усмотрения. В 1910 году американский консул в Калькутте начал отказывать в визах без объяснения причин, а иммиграционные агенты в Соединенных Штатах не допускали индийцев под разными предлогами, оставленными на их усмотрение. Иммиграционный инспектор в Сиэтле не допускал мусульман на том основании, что они по своей природе многоженцы, независимо от того, женаты ли они. Однако гораздо эффективнее было широкое применение пункта «может стать обузой для общества», чтобы не допускать индийцев, которых считали по своему складу не приспособленными к североамериканскому климату, и тех, кто не нашел бы работу из-за расовой враждебности. В 1912 году судоходные компании даже согласились не продавать билеты индийским рабочим [575]. Пункт об обузе для общества позже с большим успехом использовался консулами для отказа в визах евреям и другим европейским эмигрантам в 1930-е годы.

Американские официальные лица также сыграли важную роль в том, что иммиграционные ограничения стали трактовать как экономический вопрос. Во время своего турне по тихоокеанскому побережью в 1907 году министр торговли и труда Оскар Штраус описывал недавние беспорядки как чисто экономические по происхождению, чтобы дистанцироваться от антиазиатской риторики и в то же время удовлетворить ее требования. Государственный секретарь Уильям Дженнингс Брайан придал этим доводам красноречивую форму, когда отрицал перед японским посланником, что калифорнийский закон 1913 года, запрещавший землевладение «иностранцам, не имеющим права на гражданство», был расово дискриминационным. Он утверждал, что хотя экономическая борьба, казалось, проходила по расовой границе, «это происходит не из-за расового антагонизма, а вследствие того обстоятельства, что традиции и привычки различных рас развивали или снижали конкурентную эффективность. Соперничество — экономическое; расовое различие — лишь признак или случайное проявление экономической борьбы. Все государства признают этот факт, и именно по этой причине каждому государству позволено определять, кому будет и кому не будет разрешено селиться в его владениях и становиться частью государственного организма, с той целью, чтобы оно могло сохранять внутренний мир и избегать распрей, которые так легко нарушают гармонию международных отношений» [576].