Печальный порядок, стр. 63
Эта первая версия австралийского диктанта столкнулась с некоторыми препятствиями [519]. В самой Австралии китайцы и судовладельцы возбуждали судебные иски, нередко добиваясь небольших побед по формальным основаниям, — так, Верховный суд постановил, что диктант признается недействительным, если к предписанным пятидесяти словам прибавить или убавить хотя бы одно слово. Японские дипломаты также жаловались в Министерство иностранных дел и австралийскому правительству на то, что допускаются только европейские языки. Министр Хаяси Тадасу в Лондоне ссылался на австралийские парламентские дебаты, в которых чиновники ясно дали понять, что намерены проверять только азиатских иммигрантов и на языках, которых те не понимают. Министерство колоний ответило, что отклонение закона приведет лишь к принятию еще более откровенно оскорбительного закона, и в начале 1902 года Хаяси отозвал формальное признание «натальской формулы» [520].
В 1905 году Австралия и Новая Зеландия изменили свои законы, разрешив проводить диктант на «любом предписанном языке» (то есть на суахили, баскском, науатле или любом другом языке, который иммиграционный чиновник с уверенностью считал незнакомым мигранту), а также установив для судовладельцев обязательные штрафы за доставку мигрантов, которым запрещен въезд. Закон изменили и ради того, чтобы угодить Японии, сделав выбор языков менее европоцентричным, и потому, что тридцать два азиата успешно выдержали диктант на европейском языке. Япония согласилась с новой формулировкой, вероятно, потому, что уже к 1904 году добилась договоренности (на основе соглашения 1897 года с Квинслендом, заключенного после того, как тот присоединился к англо-японскому договору), по которой ограниченное число купцов и студентов с японскими паспортами могло въезжать на год с правом продления. Каждый паспорт получал визу от британского консула, чья единственная обязанность состояла в том, чтобы «удостовериться, что предъявитель документа является тем лицом, которому он выдан» [521]. Подобное соглашение было заключено с Индией в 1904 году и с губернатором Гонконга в 1905 году после того, как он пожаловался на дискриминацию британских подданных, хотя последняя договоренность была заключена на условии, что о ней будет сообщено лишь немногим избранным из числа ведущих китайцев [522].
Закон замечательно служил своим целям. Численность китайского населения в Австралии сократилась с 32 717 человек в 1901 году до 14 349 в 1933 году — это было одно из самых резких сокращений в мире. Прелесть состояла в том, что закон почти не приходилось применять: как только стало ясно, что тест никому не сдать, мало кто пытался это делать. Огромная свобода усмотрения, заложенная в законе, почти не позволяла оспорить его применение по правовым основаниям. Въезд разрешался только давно осевшим жителям и лицам, имевшим свидетельство об освобождении. Освобождения предоставлялись в индивидуальном порядке — в основном студентам и, реже, семьям «хорошо рекомендованных» китайских жителей. У иммиграционных чиновников по-прежнему возникали проблемы с безбилетниками и поддельными свидетельствами о натурализации; они страдали от неприятной огласки, когда отказывали во въезде членам семей проживавших в стране азиатов. Но по большей части меньшее число попыток въехать вело к меньшему числу скандалов, судебных дел и дипломатических инцидентов, чем в Соединенных Штатах [523]. Как заметил в 1924 году историк Харли Макнейр, повторяя сказанные ранее слова Томаса Байарда: «Лучшая гарантия защиты китайцев в Австралии — то, что с 1901 года их соотечественников практически не допускают к въезду в страну» [524].
Единообразие иммиграционных законов было также одной из главных тем на конференции Южноафриканского таможенного союза 1903 года. Иммиграционный чиновник Наталя Гарри Смит, теперь уже менее довольный действием натальского закона, чем прежде, предложил несколько поправок, в том числе принять диктант австралийского образца, хотя и с сохранением требования европейского языка. В том же году эти предложения обрели силу закона в Натале и Южной Родезии. Япония не проявляла большого беспокойства по поводу этих далеких колоний, зато вице-король Индии в 1907 году жаловался на необходимость «менее оскорбительного теста». Чемберлен защищал тест на том основании, что он помогал добиться единообразия законодательства во всем регионе, оставляя меньше поводов для одиозного законодательства в отдельных колониях [525].
В Трансваале британские власти хотели примирить с собой покоренных бурских подданных и обнаружили, что мощная смесь самоуправления и иммиграционных ограничений — идеальное для этого средство. Они вновь ввели в действие бурские законы, против которых Лондон возражал еще в 1890-е годы, и применяли их эффективнее, чем когда-либо сами буры, под надзором вновь созданного Азиатского департамента. Департамент составил брошюру, в которой свел воедино все антиазиатские законы, и, по словам Ганди, помог британцам понять, что эти законы «не были ни достаточно суровыми, ни систематическими» [526]. Министерство по делам Индии сетовало на иронию (мягко говоря) того, что британцы теперь применяют бурские законы, причинившие когда-то столько неприятностей. В ответ помощник колониального секретаря Трансвааля Лайонел Кертис объяснил, что законы о регистрации необходимы, поскольку единственный достойный для британцев образ действий — остановить поток индийских иммигрантов, пока ответственное правительство не будет возвращено местным жителям:
Имперское правительство взяло на себя — и справедливо взяло — управление страной в согласии с желаниями самого народа этой страны <…> [Если бы оно использовало свои полномочия], чтобы привести в действие политику в отношении азиатов, на которой оно настаивало перед прежним республиканским правительством, оно нарушило бы обязательства, не менее священные, возложенные на него непредвиденными обстоятельствами по отношению к европейским жителям колонии [527].
В сентябре 1906 года Трансвааль наконец принял иммиграционный тест на знание европейского языка, а вместе с ним — закон, требовавший регистрации всех индийцев. Второй из этих законов был так называемым «Черным законом», подтолкнувшим Ганди к движению сатьяграхи. Индийская делегация немедленно отправилась в Лондон, чтобы попытаться убедить министра колоний лорда Элгина не утверждать эту меру. Элгин согласился не утверждать закон, но тут же, словно передумав, ускорил предоставление Трансваалю самоуправления в январе 1907 года. Закон о регистрации и иммиграционный закон австралийского образца были в числе первых законов, принятых новым законодательным органом в марте. Когда в 1908 году Южная Родезия изменила свои иммиграционные законы, чтобы они еще больше походили на трансваальский закон, ее генеральный прокурор писал, что Южная Родезия «теперь присоединяет последнее звено той цепи, которая должна образовать кордон вокруг белого населения Южной Африки. Прочность этой цепи определялась самым слабым ее звеном, и, если они не исполнят свой долг, они оставят в этой цепи место разрыва» [528].
Канада между империями
Канада так и не уступила давлению и не приняла языковой тест, несмотря на неоднократные попытки Британской Колумбии. Отчасти это объяснялось тем, что приверженность кабинета в Оттаве принципу laissez-faire побуждала его относиться к торговому договору с Японией очень серьезно, но также и тем, что Канаде приходилось учитывать законы и политику Соединенных Штатов. Вместо австралийского решения Канада помогла проложить путь двум новым формам ограничения: тайным соглашениям о саморегулировании с Японией и законодательству, которое уполномочивало канадских чиновников издавать распоряжения о прекращении приема определенных видов иммиграции по экономическим причинам. Этот последний прием, который в имперской переписке иногда называли «канадским принципом», стал влиятельной моделью для большей части последующего иммиграционного законодательства во всем мире [529].
