Печальный порядок, стр. 62

Генеральный прокурор Гарри Эскомб быстро подготовил законопроект по образцу законов, недавно принятых в Новом Южном Уэльсе, Тасмании и Южной Австралии, которые распространяли на всех цветных мигрантов ограничения, прежде вводившиеся по тоннажу судов для китайцев. Но вскоре он узнал, что губернатор еще в ноябре отложил утверждение того законопроекта до решения Лондона и Министерство колоний, скорее всего, его отклонит. Чемберлен отправил губернатору Наталя телеграмму, в которой говорил, что если кабинету и придется ограничить иммиграцию, «я искренне надеюсь, они издадут закон против неимущих или невежественных иммигрантов, а не против расы или цвета кожи» [504]. Позже Чемберлен пояснил, что под «невежественными» имел в виду тех, кого побудили эмигрировать без достаточного знания условий за границей. Но в Натале уже подготовили новый законопроект, наделявший иммиграционных чиновников правом запрещать въезд всякому, кто не мог письменно изложить заявление на каком-либо европейском языке. Как объяснил (теперь уже премьер) Эскомб во время второго чтения 25 марта, законопроект был «основан на американском законе» 1891 года, исключавшем определенные категории иностранцев. Его вдохновляли также проверки грамотности для голосования, введенные в Миссисипи (1890) и Южной Каролине (1894), и иммиграционный тест на грамотность, который только что принял Конгресс, но президент Кливленд наложил на него вето в марте. Эскомб объяснил, что натальский закон шел «на один шаг дальше», предоставляя иммиграционным чиновникам широкие полномочия самим решать, когда проводить экзамен и на каком языке [505].

И белые, и индийские жители Наталя встретили предложенный закон без воодушевления. В петиции лорду Чемберлену индийская община указывала на места в прениях, где составители законопроекта прямо заявляли, что языковой тест не будет применяться к европейцам. Индийцы жаловались, что образованный индиец или индийский князь имел бы больше прав въехать в независимое государство, такое как Южная Африка, чем въехать в британскую колонию Наталь [506]. Белые жители тоже жаловались, что закон не в британском духе, но из-за его непрямоты, а не из-за возможности дискриминации. Критики настаивали, что невозможно гарантировать исполнение закона, оставляющего так много усмотрения чиновникам. Передовица «Наталь меркьюри» подытоживала: «Люди, считающие законопроект нежелательным именно потому, что он не прям, настаивали, что следует принять закон именно против азиатов, что нам следует вступить в „долгую конституционную борьбу“» [507]. Эскомб защищал законопроект, доказывая: «Когда корабль идет против ветра, ему приходится лавировать, и рано или поздно он достигает цели. Когда человек встречает трудности, он борется с ними и, если не может сбить их с ног, обходит их стороной, а не разбивает голову о кирпичную стену» [508]. Один из членов собрания ответил: «Почему бы просто не назвать его законопроектом об ограничении азиатов? В наш век пароходов о лавировании не говорят, а идут прямо вперед» [509].

Несмотря на сомнения, законопроект был принят 29 апреля, и губернатор вскоре утвердил его. Хотя в Министерстве по делам Индии были встревожены искажением представления о «невежественном» мигранте и опасались, что закон будут применять по цвету кожи, там, прекрасно зная, как к этому вопросу относится индийское общество, неохотно приняли формулировки нового закона. Министерство просило лишь, чтобы в законопроект внесли более определенное признание прав постоянно проживающих индийцев. В декабре иммиграционный чиновник Наталя с удовлетворением сообщил, что 868 азиатам было отказано во въезде и только 113 индийским мужчинам разрешили высадиться. Большинство пропустили на основании прежнего места жительства, и лишь 10 человек прошли языковой тест. Он высказал лишь несколько технических замечаний: о необходимости лучшей документации для постоянно проживающих и приезжающих, а также о том, что языковой тест следует варьировать, чтобы ответы нельзя было заучить [510].

Австралийское решение

Чемберлен был доволен и неустанно продвигал «натальскую формулу» по всей империи. На Межколониальной конференции в июне 1897 года он призвал премьеров Австралии и Канады принять аналогичное законодательство. Он понимал необходимость остановить «приток людей, чуждых по цивилизации, чуждых по религии, чуждых по обычаям, чей приток, более того, самым серьезным образом посягнул бы на законные права существующего рабочего населения». Но он также предупреждал, что любой законопроект, способный вызвать «недобрые чувства, недовольство и раздражение, был бы в высшей степени неприятен чувствам не только Ее Величества, но и всего ее народа». Любое ограничение должно учитывать традиции империи, которая отвергала различия по признаку расы или цвета кожи:

Я беру на себя смелость думать, что вам надлежит иметь дело с характером иммиграции. Не потому, что человек иного цвета кожи, нежели мы, он непременно является нежелательным иммигрантом, но потому, что он грязен, или безнравствен, или нищ, или имеет какой-либо иной недостаток, который можно определить в законе парламента <…> Поэтому я надеюсь, что во время вашего визита нам, возможно, удастся найти такую формулировку, которая избежит оскорбления чувств кого-либо из подданных Ее Величества, в то же время надежно защитив австралийские колонии от вторжения того класса, против которого они справедливо возражают [511].

В доминионах вокруг Тихого океана необходимость в осмотрительности диктовала не столько Индия, сколько Япония. Англо-японский договор о дружбе и торговле 1894 года гарантировал свободные сношения с Японией. На самоуправляющиеся доминионы он не распространялся, если только они добровольно не присоединялись к нему в течение двух лет. Ни один из доминионов, кроме Наталя, не проявил интереса к этому предложению, поскольку Япония ясно дала понять, что сочтет нарушением договора любые иммиграционные ограничения, которые не применяются одинаково ко всем иностранцам [512]. Но «натальская формула» указывала выход. В письме генерал-губернатору Канады Чемберлен пояснял: «Правительство Микадо возражает не против практического исключения японцев, но против их исключения nominatim, которое особо клеймит всю нацию как людей нежелательных» [513]. Премьеру Западной Австралии он писал, что «ни одна нация не будет вправе возражать против законодательства универсального применения» [514]. Министр Като Такааки в Лондоне подтвердил: «Вопрос, вызвавший в Японии тягостное чувство, заключался не в том, что действие запрета будет таково, что некоторое число японцев не сможет переселиться в Австралазию, а в том, что о Японии говорится в официальных документах <…> так, будто японцы стоят на том же уровне нравственности и цивилизации, что китайцы и другие менее развитые народы Азии» [515].

Западная Австралия ввела тест на знание европейского языка в декабре 1897 года, за ней в течение следующих двух лет последовали Новый Южный Уэльс, Южная Австралия, Тасмания, Новая Зеландия, в 1900 году — Британская Колумбия, а в 1902 году — Капская колония [516]. Британский союз моряков даже ввел в 1908 году диктант для иностранцев [517]. Закон о диктанте из пятидесяти слов на европейском языке стал одним из первых законов, принятых после создания Австралийской федерации в 1901 году, а вскоре за ним последовала отмена большей части провинциального законодательства. Многие австралийцы считали это одним из важнейших шагов к созданию эгалитарной и демократической «Белой Австралии». Вице-премьер Альфред Дикин произнес знаменитые слова: «Никакая движущая сила не действовала на этом континенте более повсеместно <…> и, уж конечно, никакая движущая сила не действовала более мощно в деле устранения технических и произвольных политических разделений, которые прежде отделяли нас друг от друга, нежели желание, чтобы мы были одним народом и оставались одним народом без примеси других рас» [518].