Печальный порядок, стр. 61

Вильерс утверждал, что буквальное истолкование конвенции неразумно, поскольку договаривающиеся стороны никогда не предполагали допуска азиатов. Особенно неразумным оно было в Южно-Африканской Республике, где неравенство между белыми и цветными было записано в конституции. Он отмел значимость международного права, объяснив, что «каждая европейская нация или нация европейского происхождения имеет абсолютное и неоспоримое право не допускать чуждые элементы, которые она считает опасными для своего развития и существования <…> Существует сильная презумпция против какого-либо намерения со стороны делегатов Южно-Африканской Республики уступить это право или со стороны Великобритании настаивать на его уступке, особенно в пользу чужих цветных рас, которые не считаются субъектами международных прав, поскольку предполагается, что международное право существует не иначе как между цивилизованными европейскими расами» [496].

Он указал на другие примеры, когда «принципы, теоретически неразумные, принимались как основа практического законодательства» для защиты нации, — в том числе законы против смешанных браков, сегрегированные школы в Соединенных Штатах и законы о китайской иммиграции в Австралии, Канаде и Соединенных Штатах [497]. Вильерс заключил, что условия иммиграции и поселения должны подчиняться местным законам в том виде, как их толкуют компетентные местные суды. Иностранное правительство могло вмешаться лишь в том случае, если доступ к этим судам был закрыт или если правительство не исполняло их решения. В этом случае Британия имела право возразить, что правила 1893 года не отвечали намерению закона, однако окончательное решение оставалось за южноафриканскими судьями. Решение Вильерса перекликалось с политикой и судебными решениями США в том, что единственным значимым источником прав объявлялись национальные институты, но без претензии на то, что цивилизованные институты обязаны поддерживать равенство перед законом.

Неудивительно, что индийские жители были очень недовольны и жаловались, что решение не затрагивает главного вопроса: может ли международная коммерческая деятельность на законных основаниях подпадать под действие внутреннего закона [498]. Столь же понятно, что перспектива передать дело в южноафриканские суды не вызывала у них воодушевления. Их опасения подтвердились отрицательным решением по следующему пробному делу. Лондон, однако, решением Вильерса, по-видимому, остался доволен. Что это удовлетворение объяснялось скорее расовыми соображениями, чем юридической логикой, стало ясно в ноябре 1896 года, когда Южная Африка приняла новый иммиграционный закон, исключавший всех «иностранцев», включая белых британских подданных, которые не могли себя содержать. Он также требовал, чтобы все иностранцы перед въездом в Южную Африку «проверяли» свои паспорта у консульских агентов за границей. Вскоре за этим последовал закон о депортации, направленный против неимущих иностранцев. Лондон снова сослался на статью 14 Лондонской конвенции и настаивал, что Южная Африка не вправе высылать, ограничивать или облагать обременительными условиями иностранцев, которые соблюдали законы Республики. Британские жители Южной Африки добавили, что эти законы низводят их до того же статуса, что и туземцев и бывших кули в соседней британской колонии Наталь, где они обязаны были регистрироваться и подчинялись системе пропусков [499].

Южноафриканские чиновники ответили, что статья 14 оговаривает: те, кто «подчинился законам Южно-Африканской Республики», вправе въезжать, а этот закон и есть один из таких законов. Закон — чисто внутреннее дело и применяется ко всем иностранцам без дискриминации [500]. Государственный секретарь К. ван Бускотен добавил, что Лондонскую конвенцию следует толковать согласно общепринятым принципам права народов, которые гласят, что каждое государство вправе ограничивать иностранные элементы в порядке самообороны. Разумеется, ни одно цивилизованное государство не станет требовать права въезда для прокаженных и нищих. Сам по себе статус британского нищего не дает оснований требовать въезда. Он указал, что Англия не возражала против иммиграционных ограничений в Соединенных Штатах и Канаде, а паспорт есть обычный документ, который не налагает обременительных условий. Напротив, он помогает государству управлять своими делами и служит удобству чужеземца [501].

Но после этого долгого оправдания ван Бускотен сообщил, что закон о паспортах (но не о депортации) уже отменен. Правительство осознало, что он причиняет неудобства жителям соседних государств, и решило, что лучше вырабатывать законодательство по согласованию с этими государствами. Он продолжал отрицать, что перед принятием такого закона было необходимо консультироваться с Британией, и предложил передать вопрос в международный арбитраж. Министр колоний Чемберлен отверг арбитраж на том основании, что Лондонская конвенция была не договором между двумя равными государствами, а декларацией королевы, в которой она «даровала Южно-Африканской Республике полное самоуправление под своим сюзеренитетом» [502]. В конечном счете вопрос решила только военная победа Британии в Англо-бурской войне.

Натальская формула

События в Южно-Африканской Республике ясно показали, что большинство лондонских чиновников лишь поверхностно привержены правам индийцев. Но требования индийцев, чтобы Лондон на деле соблюдал провозглашенное им формальное равенство подданных империи, не утихали. Даже когда Лондон требовал прав передвижения для британских подданных в Южной Африке, те же белые подданные в соседней колонии Наталь пытались не допустить к себе индийских подданных. Итогом переговоров между представителями Наталя, Лондона и Индии стало создание «натальской формулы» — языкового теста, который с виду был недискриминационным, но оставлял чиновникам широкую свободу усмотрения.

С 1860 года для работы на сахарных плантациях Наталя ввезли более шестидесяти тысяч законтрактованных индийских рабочих. К огорчению британских колонистов, многие индийцы, отработав свой срок, оставались в колонии. В 1894 году колония отправила в Индию делегацию, чтобы договориться об обязательном возвращении всех индийцев, закончивших контракты. Вице-король Индии лорд Элгин, опасаясь перенаселения Индии, хотел сохранить отток эмигрантов, но страх, что Наталь вовсе запретит иммиграцию, заставил его согласиться на ежегодный налог в три фунта со всех свободных индийцев, которые не вернулись. Наталь также принял закон, лишавший индийских поселенцев избирательного права, но Министерство колоний посоветовало королю не утверждать его, напомнив о верности индийцев. В 1896 году законодательное собрание Наталя изменило закон так, чтобы он опирался на признаки цивилизованности, а не на открытую расовую дискриминацию, и отказало в избирательном праве людям, «которые (не будучи европейского происхождения) являются туземцами или потомками по мужской линии туземцев стран, до сих пор не имевших выборных представительных учреждений, основанных на парламентском избирательном праве». Правительство Индии возражало, что индийцы уже голосовали на муниципальных выборах, но не настаивало, считая своей главной обязанностью защиту законтрактованных эмигрантов.

Народное возмущение против индийской иммиграции в Натале росло, несмотря на законодательство. В декабре 1896 года Courland и Naderi, прибывшие с более чем сотней пассажиров из Индии, плативших за проезд самостоятельно (в их числе был Ганди), встретили массовые антииндийские демонстрации. Чиновники держали суда в карантине близ Дурбана на двадцать шесть дней дольше, чем требовал закон, хотя в портах отплытия не было никаких признаков чумы. Наконец 16 января чиновники разрешили пассажирам высадиться, но только после того, как успокоили общественное мнение обещанием немедленно провести новый иммиграционный закон против азиатов [503].