Печальный порядок, стр. 60
Решение не отвечало на утверждение некоторых судей, что иностранцев, готовых уплатить подушный налог, нельзя считать «недопущенными». Не касалось оно и пространных рассуждений, которые так занимали викторианских судей, о смысле и самом существовании королевской прерогативы исключения или об объеме самоуправления в Австралии. Оно обошло эти вопросы, заявив, что, поскольку недопущенный иностранец не может возбудить иск в британском суде, он не может и добиться по ним решения. Из-за нежелания разбираться с юрисдикционными противоречиями британские суды и чиновники гораздо медленнее, чем американские после Гражданской войны, вырабатывали последовательное понимание того, какие права на миграцию дает закон.
Это была борьба за сферы влияния и право принимать решения. Политики доминионов утверждали, что их лучшее знание местных условий и полномочия самоуправления должны быть основой всех решений, затрагивающих их интересы. Лондонские бюрократы подчеркивали, что их общеимперский взгляд в конечном счете может послужить общему благу. Впрочем, эти общие вопросы легко тонули в технических тонкостях сложных юридических рассуждений. Например, в докладе об австралийской ситуации, представленном в 1888 году, Э. Х. Паркер из китайской консульской службы рассматривал вопрос в категориях, напоминавших двусмысленное пространство между суверенитетом и сношениями, очерченное в международном праве. Он утверждал, что общее право метрополии уже приспособилось к потребностям мобильности: «Право любого иностранца селиться на британской территории, полагаю, есть право, основанное на общем праве, и оно уступило бы соображениям безопасности или, во всяком случае, парламентскому закону». Но применимость этих обычаев и законов к разным частям империи, особенно к самоуправляющимся, была далеко не ясна. Даже англичанам, приезжавшим в Австралию, приходилось подчиняться местным законам, противоречившим английской традиции. Могли ли китайцы, на основании защиты договорных прав, требовать даже того, чего англичане не могли добиться в Австралии? «Если бы китайцы стали требовать в Австралии полных английских прав, какими пользуются в Англии, — хотя бы только в отношении поселения, — это означало бы утверждать принцип, что договор стоит выше протекционистских мер и что Великобритания может предоставить больше, чем может сохранить для себя». Затем он возразил на это доводом, что раз Австралия много лет допускала китайскую иммиграцию, иммиграция тем самым превратилась в право. Он представил это как вопрос международной вежливости и договорных прав в Китае, отметив, что «есть много случаев, когда иностранцы в Китае приобрели по давности подобные сомнительные права, и отнять их выглядело бы недружелюбно». Но с другой точки зрения международной вежливости, китайцы, скорее всего, не согласились бы на такую взаимность, при которой иностранцам позволялось бы осваивать окраины Китая [490].
Политическую борьбу можно было описать и на языке идеологии свободной торговли. Чиновники и политики, приверженные свободной торговле, высказывались еще громче в несамоуправляющихся колониях, чем в Лондоне. В 1881 году, во время дебатов в Законодательном совете Гонконга по поводу просьб Австралии помочь ей в применении новых австралийских иммиграционных законов, Ф. Б. Джонсон сказал, что уверен: никто в зале не сочувствует «экономическим ересям наших австралийских братьев» в их возражениях против китайского труда. Он сравнил австралийское антикитайское движение с ткачами на ручных станках, сопротивлявшимися механическому ткацкому станку, и пустился в пространное рассуждение о связи свободной миграции и торговли и их благотворных последствиях для всех. Но губернатор Джон Поуп Хеннесси ответил, что у австралийской позиции есть некоторые основания, поскольку китайская эмиграция снижала привлекательность Австралии для британских переселенцев и никак не увеличивала торговлю высококачественными товарами [491].
Пожалуй, важнее всего то, что расхождения между Лондоном и самоуправляющимися колониями объяснялись классовыми различиями. Паркер одобрительно пересказывал доводы австралийцев о праве самоуправляющейся колонии самой определять характер своего сообщества, но с презрением отзывался о том, как австралийцы воспользовались этим правом на деле. Справедливое управление и почтительное обращение позволили бы китайцам процветать, и нежелание Австралии предоставить это шло во вред британскому положению в Азии. Он отвергал мысль, будто китайцы представляют угрозу для Австралии, замечая: «Нельзя без удовольствия видеть, как низшие сословия наших соотечественников живут более легкой, радостной и менее изнурительной жизнью, чем обыкновенно у себя дома, но точно так же нельзя не заметить с сожалением, что они склонны заходить слишком далеко, злоупотреблять своей властью и удачей, действуя алчно и неразумно» [492]. Он не в пользу австралийцев сравнивал их со «спокойной твердостью и исполненным достоинства великодушием» китайских дипломатов и купцов и сожалел, что в Австралии нет образованных сословий, способных «оказывать на месте некое успокаивающее имперское влияние» [493]. Единственным образованным сословием в Австралии были капиталисты, но они были естественными противниками рабочей политики, господствовавшей на юго-западе Австралии, и не могли легко влиять на нее. Большинство британских чиновников не были столь высокого мнения о китайских сановниках и мигрантах, как Паркер, но многие разделяли его классовое понимание того, на чем держится гармоничная империя.
Сюзеренитет и Южная Африка
Положение дел в Австралии смущало имперских чиновников еще и из-за событий в Южно-Африканской Республике. С 1884 года Лондон возражал против местных законов, которые вводили регистрационный налог в 25 фунтов для азиатских иммигрантов и давали властям право сосредоточивать их в особых жилых зонах. Лондонская конвенция того года между Британией и Южной Африкой установила отношения «сюзеренитета», при которых Лондон предоставил Южной Африке самостоятельность почти во всех вопросах, кроме внешних сношений. Статья 14 конвенции также утверждала: «Все лица, кроме туземцев, подчиняющиеся законам Южно-Африканской Республики, будут иметь полную свободу, вместе со своими семьями, въезжать, путешествовать или проживать в любой части Южно-Африканской Республики», а также права владеть имуществом, вести торговлю и не подвергаться особым налогам [494]. Предполагалось, что Южная Африка вольна принимать местные законы, которым должны подчиняться иностранцы, но что, если эти местные законы дискриминационны или направлены на регулирование мобильности? Граница между внутренними полицейскими полномочиями и международными сношениями, подпадающими под действие договора, оставалась неясной.
К 1888 году Министерство колоний заняло позицию, согласующуюся с его отношением к Австралии. Оно признало, что «не желает настаивать на таком истолковании условия Конвенции, которое препятствовало бы разумному законодательству в желаемом направлении» (то есть в сторону ограничения азиатов), хотя и дало понять, что это лишь уступка, а не признание одностороннего права регулировать положение азиатов [495]. Однако вопрос о том, что считать «разумным законодательством», на целое десятилетие стал предметом ожесточенных споров. Министерство колоний удовлетворилось «разумностью» закона о регистрации и ограничении проживания азиатов после того, как Южная Африка объяснила его санитарными предосторожностями. Министерство по делам Индии было настроено скептичнее и в 1890 году пожаловалось, что закон применяется дискриминационно. В 1893 году, когда Южная Африка ввела новые правила, чтобы проводить закон в жизнь, переселяя также и индийские предприятия, Министерство колоний согласилось, что это нарушает конвенцию и право свободной торговли. После двух лет безрезультатных обсуждений дело наконец передали в арбитраж судье Милиусу де Вильерсу из Оранжевого Свободного Государства.
