Печальный порядок, стр. 59
К 1915 году, однако, интернационалистский взгляд Борчарда на пограничный контроль был в некоторой степени крайним. Но американские дипломаты все еще неохотно полагались исключительно на столь же крайнюю позицию абсолютной суверенной прерогативы — позицию, которая затрудняла защиту экстерриториальности в Китае и поддержание ровных отношений с другими «цивилизованными» нациями. Вместо этого они выбирали среднюю позицию, подобную позиции Тафта, согласно которой суверенная прерогатива должна оправдываться поддержанием цивилизованных гарантий. В 1920-е годы, однако, даже эта относительно умеренная позиция уступила место вильсоновскому самоопределению и переосмыслению миграции как вопроса ассимиляции, а не сношений [483]. К тому времени механизм иммиграционного законодательства США стал достаточно сложным, чтобы различать категории иностранцев, которые в силу временного «неиммиграционного» проживания или «незаконности» уклонения от пограничного контроля не получили «согласия нации» и могли быть справедливо подвергнуты дискриминационному обращению и систематической высылке. Даже Хайд оговорил свои мягкие заявления о высылке замечанием, что «депортация иностранца, въехавшего в государство в нарушение его иммиграционных законов или законов об исключении, должна рассматриваться лишь как сопутствующая их исполнению» [484]. Ссылался он при этом лишь на иммиграционные законы США 1917 и 1918 годов, а это делало американский пограничный контроль фактическим арбитром того, кто заслуживал защиты внутри страны, а кто нет.
7
«Натальская формула» и упадок имперского подданного, 1888—1913
Обращаясь к собравшимся колониальным политикам на имперской конференции 1921 года, британский премьер-министр Ллойд Джордж объяснил:
Никакое большее бедствие не могло бы постигнуть мир, чем дальнейшее углубление разделения мира по расовому признаку. Британская империя в прошлом оказала человечеству выдающуюся услугу, преодолевая эти разделения; доказательство тому — преданность азиатских народов короля-императора. Отступить от этой политики, не исполнить этот долг значило бы не только значительно увеличить опасность международной войны, но и разделить Британскую империю против самой себя. Наша внешняя политика никогда не может строиться ни в каком смысле на различии расы и цивилизации между Востоком и Западом. Это было бы гибельно для Империи [485].
В таком собрании это могло прозвучать лишь как причудливый поклон воображаемым традициям. На деле империю 1921 года рассекали внутренние границы, укрепленные против передвижения азиатов и африканцев. Уже более двадцати лет самоуправляющиеся колонии стремились определить Британскую империю как добровольное объединение автономных государств. В их представлении самоуправление — краеугольный камень британского могущества — было неотделимо от расовой сегрегации. Вице-король Индии лорд Керзон понимал этот принцип еще в 1903 году. Размышляя об «империалистическом» утверждении, что «все граждане Империи, независимо от цвета кожи или происхождения, должны иметь право жить и трудиться во всех ее частях на равных основаниях, не стесненные никакими расовыми ограничениями или социальными и экономическими препятствиями», он мог лишь заключить: «Это предполагает такое развитие, которого Британская империя еще не достигла и, возможно, никогда не достигнет». Главным препятствием было то, что «колонисты, чьей колонии уступлено право самоуправления, утверждают, что первое и самое необходимое из прав, которые он тем самым приобретает, — это право впускать кого угодно и не впускать кого угодно в свою страну» [486].
Однако конкретное законодательство об ограничении миграции должно было одновременно удовлетворять и лондонских чиновников, и колониальное население. Первые стремились не только сохранять видимость имперского государства, одинаково благожелательного ко всем, но и не задевать правительства Индии и Японии. Начиная с «натальской формулы» 1897 года — иммиграционного теста на знание английского языка, введенного южноафриканской колонией Наталь, — колониальные законодательные органы и чиновники последовательно совершенствовали и продвигали серию законов, которые внешне были недискриминационными, но предоставляли большую свободу толкования чиновникам на местах. К 1909 году итогом этого стал так называемый канадский принцип, который давал государственным чиновникам широкие дискреционные полномочия ограничивать иммиграцию на основе предполагаемых экономических потребностей. Япония и Индия в конечном счете признали недискриминационный характер этой формулировки и даже согласились ввести собственный паспортный контроль над потенциальными эмигрантами. Логика отдельных культурных наций и пограничного контроля вытеснила империю как наиболее подходящую политическую форму для мира массовой мобильности.
Имперский центр и периферия
В конце 1880-х годов чиновники Министерства колоний расходились во мнениях: одни сочувствовали желанию Австралии сохранить свое сообщество, другие презирали риторику протекционизма и воинствующего популизма, в которой это желание выражалось. Вопрос миграции был особенно сложен, потому что он обострял напряженность в отношениях между имперским государством и самоуправляющимися единицами, из которых состояла значительная часть империи. Дать Австралии самостоятельность в контроле над миграцией значило бы выглядеть лицемерами: ведь Лондон добивался защиты британских интересов в Китае и свободного въезда британских подданных, в том числе индийцев, в Южно-Африканскую Республику. Но отказать Австралии в праве контролировать миграцию значило бы разжечь озлобление против Лондона и подтолкнуть колонии к борьбе за автономию. В конечном счете сама сложность имперской политики оказалась лучшей защитой от тех дипломатических трудностей, которые испытывали Соединенные Штаты. Необходимость длительного согласования между австралийскими колониями, Министерством колоний, Министерством иностранных дел и Пекином давала достаточно оснований для проволочек и уклонения от четкой политики. Австралия была избавлена от неловкости вести переговоры с Китаем напрямую, а Лондон мог откладывать этот вопрос на переговорах с Китаем, указывая на предоставленное самоуправление в Австралии и Канаде, ограничивавшее возможное вмешательство Лондона [487].
В сентябре 1888 года Лондон разослал австралийским колониальным правительствам копию китайского контрпредложения об иммиграционном договоре: 1 человек на 300 тонн с изъятием для купцов. Большинство ответов, поступавших по капле в течение следующих двух лет, просто сообщали, что вопрос больше не актуален, поскольку колонии уже ввели более строгие ограничения по тоннажу без изъятия для купцов [488]. Китайское правительство, раздосадованное поворотом событий в Соединенных Штатах, не выдвинуло возражений, и все охотно оставили этот вопрос. Дело Chung Teong Toy, возникшее в связи с инцидентом с Afghan, дошло по апелляции до Тайного совета в Лондоне в 1891 году. В решении (на которое ссылались в деле Fong Yue Ting) кратко провозглашалось, что иностранец не имеет безусловного права на въезд на британскую территорию и, что еще важнее, не имеет даже права возбудить судебный иск с требованием права на въезд: «Могут возникнуть обстоятельства, при которых отказ разрешить иностранцу высадиться на берег явится таким вмешательством в международную вежливость, что это по справедливости даст повод для дипломатического протеста со стороны страны, уроженцем которой он является; но совсем другое дело — утверждать, что иностранец, не допущенный исполнительной властью в какую-либо часть владений Ее Величества, может возбудить иск в британском суде» [489].
