Печальный порядок, стр. 5

Регулирование свободной миграции

От приемлемого иммигранта по меньшей мере ожидали, что он будет «свободным». Такое требование было неизбежным после подавления работорговли и упадка европейской системы законтрактованного труда, но было далеко не очевидно, кого считать «свободным» мигрантом. Этот вопрос бесконечно обсуждался в дискуссиях XIX века о статусе трудовых договоров. Было ли право связать себя трудовым обязательством на определенный срок основополагающим выражением свободы или ее подрывом? Если же смотреть глубже, то зарождавшийся идеал свободного мигранта опирался на глубокое недоверие либеральной мысли ко всем фракциям, особым интересам, привилегиям, интриганам, тайным сговорам, заговорам и частным сообществам, которые встают между суверенным индивидом и общественным интересом [24]. Дурная репутация подневольной миграции была частью более широкого наступления на частную организацию передвижения и насилия. Законная миграция должна была быть свободной от принуждения, добровольной, предприниматься в результате индивидуальных решений и ради лучшей жизни. С этой точки зрения транспортные агенты, брокеры и вербовщики всех видов считались потенциальными эксплуататорами, и их по праву следовало подавлять, если только они не сотрудничали с государственными регулирующими органами.

Но частную эксплуатацию миграции часто было трудно отделить от семейных и деревенских сетей или деловых операций предпринимателей, действовавших вне досягаемости отдельного правительства. В этом контексте социальные сети и поручители, которые когда-то были главными создателями идентичности, все меньше годились для этой роли. Идентичности, связанные с происхождением, кастой, классом, титулом или дворянским званием, также вызывали все больше подозрений и приносили мало пользы при различении множества одинаково бедных и ничем не примечательных людей в массовых миграциях XIX века. Пришлось разрабатывать новые методы установления личности.

Ответом на этот вызов стало выделение индивида как агента миграции, носителя прав и объекта регулирования. Создание свободного индивидуального мигранта было не только моральным, но и регулятивным императивом — лучшим средством изъять мобильное население из одного набора институтов и властных отношений и поместить его в другой. Мигрантов вырывали из неформальных социальных сетей и институтов и превращали в индивидуальных носителей различимых признаков и документов, которые можно было зафиксировать в матрице стандартизированных категорий и перекрестных досье. Посреднические организации постепенно вытеснялись или криминализировались, за исключением крупных транспортных компаний и других организаций, сотрудничавших с государственным надзором. Идентичность стала в меньшей степени зависеть от того, кого человек знал или мог назвать родственником, и в большей — от способности соответствовать тщательно определенным категориям семьи, статуса, занятия, национальности и расы. Благодаря этому реальная миграция стала больше походить на идеал свободных мигрантов, делающих независимый выбор ради улучшения собственной жизни и жизни своих семей. Индивиды и их семьи даже стали восприниматься как естественные единицы миграции, существовавшие до регулирования, а не как его продукт. Затем регулирование стало заявлять, что отбирает этих свободных индивидуальных мигрантов и защищает их от злоупотреблений частных интересов. Таким образом, усиление регулирования можно было представить как способ обеспечить, а не стеснить свободу передвижения и права личности.

В представлении многих свободный мигрант, не обремененный препятствующими нормами и обычаями, был также необходимым условием экономического и социального развития. Только когда правительственные препятствия передвижению будут устранены, экономика и индивидуальные способности смогут полностью раскрыться. Этот взгляд сталкивался с противоречиями применительно к конкретным ситуациям. Например, при каких условиях азиатских мигрантов можно было считать свободными, если тирания и раболепие считались самой основой их существования? Кроме того, «свободное» передвижение людей было возможно только при определенной защите от злоупотреблений и неправомерных договоров, а любую такую защиту легко можно было истолковать как вмешательство государственной власти. На практике сама возможность существования свободного мигранта была неотделима от форм государственного надзора. От медицинских осмотров до регулирования пароходных перевозок, от законодательства о договорах до положений о том, что человек «может стать обузой для общества», мигранты разделялись на тех, кто был частью глобального двигателя сношений, и тех, кто представлял потенциальную угрозу или мертвый груз. Индивид под государственным надзором был основой идеи свободного мигранта и новых миграционных законов и методов идентификации, возникших в конце XIX века.

Стандартизация

Просто изолировать индивида было недостаточно, чтобы создать идентичность. На деле это лишь затрудняло процесс. Как можно было зафиксировать и проверить идентичность, не укорененную в сети взаимно подотчетных отношений? Уже сама попытка установить личность человека на границе делала разработку новых техник насущной необходимостью. Любая прежняя идентичность, порожденная уклончивыми и потенциально эксплуататорскими социальными сетями, была по своей природе ненадежной. Новую идентичность приходилось создавать прямо на месте. Более того, само создание «свободных» мигрантов означало, что их вырывали из прежних социальных сетей и встраивали в новые матрицы бюрократической власти.

Новая идентичность должна была поддаваться категоризации и быть легко доступной, то есть стандартизированной, чтобы стать действенным средством регулирования. Это достигалось двумя путями: каждого человека описывали как уникальный физический объект и разрабатывали технические, проверяемые категории статуса, рода занятий и семьи, которые можно было стандартизировать внутри отдельных государств и между ними. Такие технологии, как фотография, дактилоскопия и антропометрические измерения, помогали определять людей как уникальные объекты. Но простое измерение и отображение оставались малополезными без сложных реляционных картотек. Установление личности телесного человека имело мало социального значения, если его нельзя было встроить в институциональную память как извлекаемые данные. Благодаря досье и формулярам, организованным по четко определенным категориям расы, рода занятий, национальности и семьи, идентичности можно было фиксировать, а информацию предоставлять множеству чиновников и учреждений. Сами люди должны были снова и снова воспроизводить записанную идентичность, чтобы получать институциональные блага и права. Техническое установление личности становилось идентичностью социальной и личной [25].

Многие из этих техник были впервые применены к международным мигрантам при регулировании въезда китайцев, особенно в Северную Америку, в ходе исполнения законов об исключении китайцев. Эти законы определяли категории китайцев, которым въезд разрешался, а которым нет. Бюрократам пришлось разрабатывать техники, позволявшие систематически просеивать огромные массы мигрантов одного за другим, устанавливать истинность каждого заявления о въезде и присваивать каждому заявителю статус, который помещал его в заранее заданную социальную категорию. Сюда входили стандартизированные допросы, систематический сбор документальных доказательств и подтверждающих свидетельств, а также оценка примет на теле и внешнего вида человека. Эти доказательства следовало выстраивать в строгом порядке и толковать прозрачно. Но даже эти технические процедуры были бы неэффективны если бы чиновники и юристы по всему миру не помогали изготовлять стандартизированные документы. Особое давление оказывалось на китайское правительство, чтобы оно уточнило надлежащие органы и способы выдачи документов и пресекало деятельность посредников и агентов, способных подорвать надлежащее установление личности.