Печальный порядок, стр. 55
Закон Скотта не помог обуздать мошенничество и нелегальный ввоз в Соединенные Штаты. В январе 1892 года консул в Сан-Франциско Ли Жунхуэй высказал посланнику Ян Жу мысль, что Соединенным Штатам слишком дорого и неловко отказывать во въезде и депортировать так много китайцев и что они, возможно, готовы подписать договор о самоограничении [444]. Вместо этого в мае Конгресс принял Закон Гири, по которому все китайские рабочие подлежали регистрации под угрозой депортации, — тем самым создавалась фигура не имеющего документов иностранца-нарушителя закона. Однако пока закон оспаривали в судах, Государственный департамент заявил Ян Жу, что готов обсудить новый договор, если Ян призовет китайцев зарегистрироваться. Итоговый Договор Грешема — Яна, подписанный в марте 1894 года и быстро ратифицированный, был похож на разработанный Байардом и Чжан Иньхуанем в 1888 году, но содержал дополнительные гарантии транзита в Мексику и взаимную уступку, позволявшую китайцам требовать регистрации американцев в Китае [445]. Ян также уступил настойчивому требованию Государственного департамента рассматривать вопрос о защите отдельно от вопроса об иммиграции и не включать его в договор. В значительной мере договор лишь подтверждал право Соединенных Штатов принимать законы по своему усмотрению. Но Конгресс также отменил Закон Скотта и разрешил возвращаться рабочим, имевшим собственность или семью. Государственный департамент и широкие китайские протесты восстановили хотя бы символическую меру международной вежливости.
Позже в том же году Ян Жу объяснил императору, что договор действительно основан на принципе самоограничения Чжэн Цзаору. В отличие от последних шести лет унизительного одностороннего контроля со стороны Соединенных Штатов, этот договор даст китайским властям контроль над собственным народом и позволит сохранить лицо (тимянь) в отношениях с США [446]. Но, пояснял Ян, договор был лишь первым шагом в решении более широкой проблемы миграции. Теперь Китай должен обратить больше внимания на корни и ветви этой проблемы. Такие пороки и преступления, как опиум, азартные игры и насилие между группировками, лежали в основе антикитайских настроений. Чтобы по-настоящему защитить китайцев за рубежом, нужно избавить их от этих пороков. Китайские чиновники за границей «потратили много слов, увещевая иностранных должностных лиц, но мало учили собственный народ. <…> Если мы не сумеем заботливо наставлять народ, унижения не прекратятся». Ян предложил, чтобы китайские дипломаты и местные китайские объединения распространяли слова и указы императора и учреждали взаимные обязательства, подобные сельским уставам в самом Китае. Это «заставит рабочих и купцов научиться стыдиться и взаимно убеждать друг друга [вести себя достойно]» [447]. Ветви же миграционной проблемы — повсеместное мошенничество при въезде. Если изменить порядок установления личности купцов и оформления их документов, это помогло бы решить задачу и избавить Соединенные Штаты от необходимости вводить суровые правила. Ян сказал, что уже предпринял шаги в этом направлении, заменив консула Тань Цяня в Гаване, который свободно продавал сертификаты по статье 6 рабочим, не имевшим на них права.
Тем самым китайские власти также начали понимать и миграцию, и международную вежливость в категориях регулирования национального сообщества, а не как вопрос договоров и сношений. В некотором смысле это было возвратом к давним китайским методам управления через нравственное воспитание народа. Но распространение нравственного воспитания на тех, кто физически покинул нравственное сообщество, было шагом дальше прежних забот о безопасности. Нравственное воспитание перестало быть прежде всего вопросом внутреннего порядка и стало вопросом участия в международной системе. Конечно, эмигранты, которых следовало воспитывать, смотрели на это иначе. Они еще активнее нападали на дискриминацию, заложенную в иммиграционных законах против китайцев, и на китайских чиновников, которые винили их самих за плохое обращение, которому они подвергались. Но после 1890-х годов китайцы редко критиковали само право односторонне контролировать иммиграцию на границе — лишь методы, которыми это делалось.
От сношений к границам
За шесть лет после 1888 года американские суды и чиновники соткали целую сеть правовых и политических решений, чтобы оправдать Закон Скотта и более узкие толкования законов. Закон Скотта повсеместно воспринимался как нарушение Договора Энджелла и Бёрлингеймского договора, не говоря уже о нормах свободных сношений, которые западные державы пытались навязать Китаю. Иностранная пресса в Китае и Гонконге высмеивала действия Австралии и Соединенных Штатов как «эгоистичные», «произвольные» и как уступки давлению толпы [448]. Но именно эти решения в конечном счете стали основополагающими принципами одностороннего иммиграционного контроля. Их конкретика была неотделима от необходимости оправдывать экстерриториальность в Китае, которая сама была встроена в геополитику «цивилизации».
До 1889 года федеральные судьи во множестве китайских дел, поступавших к ним, обычно выносили решения в пользу китайцев и против принятия или узкого применения дискриминационных законов. Судьи окружных судов Огден Хоффман и Лоренцо Сойер в Калифорнии и Мэтью Диди в Орегоне вынесли немало таких решений. Все эти судьи выступали против неограниченной иммиграции, и никто из них не был большим другом китайцев. Но они не были и большими друзьями «песчаников» и сторонников Кирни, которых считали стоящими за подобным законодательством. Перед лицом ожесточенной общественной критики все они отстаивали защиту собственности и личных свобод вопреки воле избирателей. В публичных выступлениях Диди даже распространял свое презрение к народной воле на «безумную жажду равенства, извергшуюся из вулкана Французской революции» [449]. Сенатор Уильям Стюарт из Невады выразил их идеалы тактичнее, когда объяснял Конгрессу, почему предложил дополнения к Закону о защите гражданских прав 1870 года, прямо направленные на защиту китайцев, несмотря на свое неприятие китайской иммиграции: «Мы поручились честью нации, что они могут приезжать и будут под защитой. Двадцать лет определенный класс людей попирал все обязательства человечности, справедливости и простого приличия по отношению к этим людям <…> На настоящем Конгрессе лежит торжественный долг — позаботиться о том, чтобы эти люди были защищены, чтобы они пользовались равной защитой законов, пусть они и иностранцы» [450].
Из всех судей, участвовавших в китайских делах, Стивен Филд обладал самым широким опытом и влиянием: он заседал в Верховном суде Калифорнии с 1857 по 1863 год, а затем в Калифорнийском окружном суде и Верховном суде США до 1897 года. Филда помнят прежде всего как поборника свободы договора и идеи «надлежащей правовой процедуры по существу», защищавшей естественные права личности и собственности от вмешательства государства. В этом духе он часто толковал Четырнадцатую поправку как гарантирующую широкие экономические права лицам и корпорациям [451]. Хотя поначалу он обосновывал права иммигрантов договорами и правом сношений, постепенно он выработал более утонченный подход, чтобы лучше лавировать между соперничающими притязаниями суверенитета и сношений. Этот подход опирался на представление о том, что условиями, делающими возможными международную вежливость и обмен, служат надлежащие конституционные гарантии, а не подчинение внутреннего права договорам. Эти гарантии смягчали самые крайние проявления произвольной суверенной воли. А возможными их делали «цивилизованные» институты. Поэтому и действовали эти гарантии лишь до границы.
