Печальный порядок, стр. 4
В 1860-е и 1870-е годы чаша весов склонялась в пользу идеалов свободного передвижения в духе laissez-faire [20]. Оправдывать контроль над передвижением людей становилось все труднее, разве что в исключительных случаях угрозы и подрывной деятельности. На азиатские страны и колонии оказывалось сильное давление, чтобы они разделили эти идеалы. Но в то же время в 1880-е годы начали возникать новые меры контроля, ограничивавшие переезд азиатов в страны белых переселенцев. В отличие от прежних мер, эти новые меры сосредоточивались на въезде, а не на выезде, делали границу главным местом правоприменения и создавали обширные механизмы для различения индивидуальных идентичностей, что в то время оказалось даже более трудным, чем различение рас. Показательно, что эти меры контроля создавались странами белых переселенцев вокруг Тихого океана, которые видели себя на переднем крае либеральных свобод XIX века. Именно в этих странах появились многие новшества демократического управления и самоуправления: тайное голосование, женское избирательное право, всеобщее образование, прогрессивное трудовое законодательство. Идеалы и практики самоуправления также служили основой политики исключения. Современный пограничный контроль — не пережиток «нелиберальной» политической традиции, а детище тех, кто сознавал себя первопроходцами политических свобод и самоуправления.
Пограничный контроль придал осязаемую форму не только национальным границам, но и культурным макрокатегориям, делившим мир на Восток и Запад, цивилизованных и нецивилизованных. Эти макроразделения оправдывали пограничный контроль, а он, в свою очередь, превращал их из воображаемых в реальные. Административный кордон вокруг Тихого океана обозначил линию между прогрессивными демократиями и «застойными» азиатскими государствами, между свободными мигрантами и кули. Несвободное положение азиатов требовало исключения, отбора и надзора. Это, в свою очередь, открывало лазейки для обхода правил; лазейки вызывали расследования, а те еще нагляднее показывали, насколько азиаты не соответствуют идеалам свободной миграции, и перекладывали вину за суровость правоприменения на самих мигрантов.
Давление со стороны азиатских стран и сторонников свободной мобильности и расового равенства в конце концов заставило переформулировать эти меры контроля так, чтобы они выглядели недискриминационными и учитывающими индивидуальные свободы. При этом приходилось решать три, казалось бы, непримиримые задачи: (1) обоснование миграционного контроля в контексте либеральных идеалов и экстерриториальности в Азии; (2) выработка таких способов контроля, которые были бы совместимы со «свободным» передвижением и сношениями и даже могли их порождать — и как всеобщее право, и как условие экономического роста; и (3) стандартизация процедур установления личности и миграционных норм по всему миру, что включало настойчивое утверждение суверенного права государства контролировать въезд по своему усмотрению.
На первый взгляд, требования «открыть» Азию для внешней торговли и передвижения неуютно соседствовали с движением за исключение китайцев из стран белых переселенцев. Но в более широкой логике «цивилизации», определявшей многие глобальные контакты, оба требования можно было вполне совместить. Экстерриториальность в Азии была оборотной стороной самоуправления. Принципы, которые оправдывали исключение азиатов из колоний белых переселенцев, могли также использоваться для оправдания проникновения европейцев в Азию, и наоборот. Либеральные идеалы часто формулировались в противопоставлении образам тиранического европейского прошлого. Народы за пределами Северной Атлантики точно так же мыслились как нации в несовершеннолетии: нецивилизованные дикари, азиатские деспотии, люди, порабощенные суеверными обычаями или иным образом неспособные к самоуправлению [21]. Они не обеспечивали ни прав и равенства перед законом, ни даже элементарной защиты жизни и собственности. Чтобы получить эти права и защиту в Азии, иностранцы должны были подчиняться законам своих стран, если хотели должным образом пользоваться всеобщим правом сношений. И только через сношения и обучение можно было вывести эти нации из их несовершеннолетия. Мало кто из современников видел в самоуправлении переселенцев и экстерриториальности взаимодополняющие стороны одних и тех же идеалов, но обе эти практики, порожденные местными условиями, представлялись необходимыми следствиями широких глобальных различий между народами. Риторика «цивилизации» идеально подходила для этой задачи, воплощая видение глубоких институциональных различий, которые можно было одновременно охарактеризовать и как глубокие исторические культуры, и как стадии на общей траектории прогресса. Сама неопределенность содержания цивилизации делала ее идеальным инструментом, чтобы одновременно утверждать и обособленность, и необходимость придерживаться общих глобальных стандартов [22].
Однако под многосторонним дипломатическим, административным и правовым давлением требовалось немалое искусство, чтобы выстроить практические институты миграционного контроля, которые одновременно оправдывали бы и экстерриториальность, и исключение. Эта задача решалась утверждением, что свободная мобильность внутри государств и равный доступ к закону — черты, отличавшие цивилизованные государства от варварских и деспотических. Отсутствие этих черт в Азии оправдывало вмешательство. Их наличие в странах белых переселенцев, однако, могло оправдать исключение нецивилизованных, поскольку либеральные институты самоуправления могут рухнуть под тяжестью такого множества детей деспотизма, не знающих республиканских добродетелей. Необходимость поддерживать либеральные институты означала, что азиатам внутри страны обещали (но не всегда давали) свободное передвижение и равный доступ к закону, но только при условии, что те, кто находился за пределами границы, вообще не имели никаких гарантированных прав и их можно было по своему усмотрению не допускать к въезду.
Таким образом, базовые правовые и политические обоснования современного миграционного контроля возникли не из сношений между формально равными нациями и народами. Скорее, они сложились тогда, когда отдельные народы отгораживали от участия в современном мире. Универсальные либеральные идеалы теперь выводились не из простого факта существования человека, а из наличия государственных институтов, способных их проводить в жизнь. К началу XX века эти принципы были провозглашены нормами взаимодействия между всеми народами и нациями. Это стало возможным потому, что дипломатическое давление и осознание того, что эти принципы потенциально могут быть применены к мигрантам неазиатского происхождения, породили тенденцию заменять лексику расы и различий правовыми формулировками, которые были намеренно нейтральны по отношению к расе и по видимости универсальны в применении. Этот нейтрализованный язык скрывал расовые корни миграционного контроля и проецировал их на универсальные стандарты международной системы. Это более широкое распространение также влекло за собой дробление общей идеи свободных сношений — фундаментальной для либерализма середины XIX века — на отдельные составляющие — миграцию и торговлю (дипломатия выделилась в особую сферу еще раньше в том же столетии). И по сей день влиятельные идеологии продолжают продвигать свободную торговлю и обмен информацией как глобальное благо и как то, что должно быть предметом международных переговоров и давления. Мало кто делает аналогичные заявления о беспрепятственной международной миграции. Миграционный контроль также был разбит на разные аспекты: чрезмерные ограничения внутреннего передвижения и выезда по-прежнему резко критикуются как нарушение прав человека, но мало кто из критиков когда-либо подвергает сомнению коллективное право нации защищать свои границы, ограничивая въезд по своему усмотрению, хотя некоторые критики могут настаивать, что либеральное государство должно применять эти полномочия умеренно [23].
