Печальный порядок, стр. 49
Обычные объяснения экстерриториальности также изменились: из способа сохранения христианского права она превратилась в способ сохранения справедливости. Вулси уловил обе стороны этого перехода в 1860 году, когда писал об Азии, что «законы и обычаи там совершенно не похожи на законы и обычаи христианского мира, и из-за естественного недоверия христианских государств правосудие не будет отправляться местными судами» [378]. К концу века иерархия от «диких» народов без узнаваемого государства к «варварским» нациям с несовершенными учреждениями и далее к «цивилизованным» нациям становилась все более распространенной в международном праве. Конкретное содержание каждой категории оставалось расплывчатым. Само разнообразие государств и отношений между государствами делало невозможным систематическое применение этих категорий к существующим договорам и фактам [379]. Но понятие цивилизации было мощным риторическим инструментом: оно соединяло в себе представления о том, что международное право одновременно универсально и присуще исключительно европейской цивилизации.
Азиаты также читали международное право. «Начала международного права» Уитона были переведены на китайский и японский языки в начале 1860-х годов под руководством американского миссионера У. А. П. Мартина, вскоре за ними последовало «Введение в международное право» Вулси. Многие вернувшиеся из-за рубежа японские студенты также писали собственные краткие изложения международного права. Отклики были разными. Многие китайские и японские чиновники отвергали его как попытку навязать иностранное право или как поверхностную маску для распространения европейской власти. Но дипломаты обеих стран также находили его полезным инструментом в общении с иностранными дипломатами. Некоторых азиатов международное право привлекало даже само по себе, особенно своими претензиями быть средством достижения всеобщего мира. Картина мира, где нации действуют из чувства международной вежливости, перекликалась с китайскими традициями мудрого правления, в которых моральная гармония основывалась на взаимных обязательствах. Внимание к дипломатическому этикету в более ранних трудах, таких как Ваттель, также перекликалось с тем значением, которое учение о мудром правлении придавало надлежащему ритуалу. Многие японские комментаторы были сбиты с толку смешением естественного и позитивного права в более современных томах, таких как Уитон, особенно при плохих переводах. Но некоторые китайцы смогли соотнести их с неоконфуцианским различием между xingfa (методы правления согласно сущности или человеческой природе) и gongfa (методы правления согласно непосредственным требованиям общественного порядка). Используя оба эти метода, мудрый правитель мог приспосабливать законы к обстоятельствам, не отступая от твердых нравственных принципов [380].
В конечном счете китайцы и японцы испытали горечь, когда поняли, что западные державы не намерены соответствовать идеалам международного права в отношениях с азиатскими нациями. Они считали, что сильные нации не желают быть связанными международным правом, тогда как слабые вынуждены соблюдать его буквально, если хотят выжить. Но даже становясь циничными (возможно, именно поэтому), японцы чрезвычайно эффективно использовали международное право. В 1871 году Япония подписала с Китаем взаимный экстерриториальный договор, который опирался скорее на традиционную правовую терминологию Цин, чем на недавние переводы терминологии международного права [381]. Но в 1876 году Япония подписала с Кореей односторонний экстерриториальный договор, основанный на международных принципах, а затем новый односторонний договор с Китаем в 1895 году после военной победы. После соглашения Японии с Англией 1894 года об отмене экстерриториальных договоров в 1899 году и военных побед над Россией в 1905 году многие европейские дипломаты и юристы считали, что Япония заслужила допуск в семью цивилизованных наций, и охотно согласились с ее колониальной юрисдикцией над «нецивилизованной» Кореей. Это изменение отношения было в значительной степени признанием военной мощи, но Япония тщательно вела свои войны, скрупулезно соблюдая законы войны, а затем публиковала книги об этом достижении с восторженными предисловиями выдающихся международных юристов [382].
Чтобы учесть Японию, представление о «цивилизации» было формально лишено европейских корней и сформулировано в универсальных понятиях — понятиях, которые затушевывали решающую роль насилия в том, как государство добивалось членства. Оппенгейм одним из первых предложил явный перечень стандартов цивилизованности и условий включения в семью народов. Его три условия состояли в том, что нация должна поддерживать постоянные сношения с другими нациями цивилизованным образом, должна согласиться быть связанной международным правом и что существующая семья народов должна дать согласие на ее принятие посредством включения в международные конвенции. В более общем виде стандарты цивилизованности включали уважение к основным правам на достоинство и собственность; свободу торговли и вероисповедания; централизованное государство, способное поддерживать порядок внутри страны, обороняться и выполнять международные обязательства; а также суды и законы, способные гарантировать соблюдение норм, согласующихся с международным правом [383].
Формальные стандарты опирались на то, как международное право само представляло свою историю: будто оно постепенно распространилось из локальных европейских истоков на весь мир — не вполне без несправедливостей, но в целом во благо. На практике, однако, конструирование различий было основополагающим для определения юрисдикции международного права по меньшей мере с начала XIX века. Стандарты цивилизованности, по сути, переформулировали различие: на смену идее христианского права пришла идея, способная закреплять неравенство на границах семьи народов, даже когда она подчеркивала равенство между нациями. По мере того как суверенное государство становилось все более основополагающим для международного права, юристы все чаще проводили различие между нациями, обладавшими подлинным суверенитетом, и теми, кто им не обладал [384]. Суверенитет без институтов того рода, что перечислял Оппенгейм, не был подлинным суверенитетом.
Еще в 1860 году Вулси спрашивал, правомерно ли наказывать силой оружия нацию, которая отказывается от сношений. Он отвечал: «Пожалуй, мы можем это сделать, если у нас будет справедливый повод для войны с ними; но не потому, что они занимают позицию, которая, хотя и гибельна для интересов человечества, все же является осуществлением суверенитета» [385]. Однако с 1830-х годов войны и угрозы, «открывавшие» азиатские страны, часто опирались на самые шаткие «справедливые поводы». К концу века юристы утверждали, что цивилизованные государства не обязаны придерживаться международного права в отношениях с нецивилизованными государствами. Если они это и делали, то лишь из чувства чести и собственных интересов, а не из ожиданий взаимности или уважения к несовершенному суверенитету нецивилизованных государств. Тем не менее члены семьи народов продолжали оформлять договоры и другие свидетельства «согласия», документируя свои неравные столкновения. А от нецивилизованных наций ожидали соблюдения договоров, как если бы те были обязательными контрактами между равными нациями, и осуждали их за варварское непонимание и упрямство, когда они отказывались выполнять условия. Более того, условия договоров не давали государству установить тот суверенный контроль, без которого вообще нельзя было создать «цивилизованные» институты, и тем самым превращали предположения о разном государственном потенциале в реальность.
