Печальный порядок, стр. 48
Истоки современных экстерриториальных договоров можно проследить в давних практиках, распространенных по всей Афро-Евразии, когда под властью одного суверена существовали множественные правовые юрисдикции, в том числе дипломаты и иностранные купеческие общины, которым разрешалось управляться по собственным законам. Такая юрисдикционная автономия обычно понималась не как посягательство на суверенитет, а как привилегия, дарованная местным правителем в соответствии с нормами межгосударственных отношений (хотя детали этих норм постоянно оспаривались). Такая автономия к тому же позволяла государствам поддерживать порядок с минимальными издержками, хотя местные суверены обычно оставляли за собой право судить и наказывать за серьезные преступления, такие как убийство. Если же иностранные жители не справлялись с поддержанием порядка в своей среде, за это могли последовать уголовные санкции или возмездие против их родных государств [371].
Экстерриториальные договоры XIX века стали нести иной смысл, чем эти прежние практики. Хотя азиаты, возможно, понимали их как разновидности прежних практик, европейцы скорее видели в них асимметричные уступки. Неравенство задавали не только конкретные положения, но и сами обстоятельства заключения договоров — после войн или под угрозой войны. Экстерриториальные права и «капитуляции» (термин, использовавшийся в Османской империи) больше не прекращались со смертью конкретного правителя. Все права и привилегии должны были толковаться только в соответствии с самими договорами, что ко второй половине века означало, что их следовало толковать в соответствии с европейскими дипломатическими и правовыми нормами. Самое важное: в современной международной системе, где полный политический и правовой контроль над территорией и населением все больше считался фундаментальной характеристикой суверенного государства, наличие экстерриториальных договоров было фактическим свидетельством того, что государство не может быть принято в «семью народов».
Экстерриториальность была вторым ликом Януса-самоуправления. По тем самым причинам, по которым народ, способный к самоуправлению, был вправе охранять границы своего собственного сообщества, нельзя было ожидать, что он подчинится власти азиатского «деспотизма». Свободные люди правили и судили сами себя. Напротив, считалось, что азиатские законы применяются неравно, непоследовательно и подчиняются произвольным капризам деспота или тиранической бюрократии. В азиатских судах истцов и ответчиков пытали, их права были ненадежны, решения бессистемны, а собственность плохо защищена. Короче говоря, азиатские правительства были неспособны поддерживать институты самоуправления, которые гарантировали свободные сношения.
Не очевидно, что азиатские правители сразу же поняли эти новые договоры как «неравные». В первые годы после подписания первых договоров чиновники в Китае и Японии толковали их в соответствии с местными правовыми и дипломатическими практиками и, казалось, были больше озабочены ограничением сферы договорных портов, ограничением доступа во внутренние районы и недопущением постоянных посольств, чем тарифной автономией и иностранной правовой юрисдикцией. Эти два последних вопроса означали наименее значительный разрыв с существовавшей практикой, хотя впоследствии их повсеместно осуждали как главные признаки неравенства. И Китай, и Япония поначалу довольно небрежно следили за соблюдением договоров. Это стало одной из главных причин Второй опиумной войны (войны «Арроу») в Китае, которая привела к подписанию Тяньцзиньских договоров в 1858 году и Пекинского договора в 1860 году. Эти договоры открыли Китай для миссионерской деятельности, предусматривали постоянные миссии в Пекине, уточнили право всех иностранцев путешествовать во внутренних районах с паспортами, выданными их собственными консулами, и требовали от китайского правительства возмещать любой ущерб, понесенный иностранцами во внутренних районах.
С подписанием Тяньцзиньского договора унижение и неравенство, подразумеваемые этими договорами, стали очевидны чиновникам и элитам по всей Азии. Учтя опыт Китая и гораздо более ограниченные экстерриториальные договоры, подписанные Сиамом, японские дипломаты после 1858 года добивались таких договоров, которые не открывали внутренние районы для иностранных путешественников и торговли опиумом, хотя право держать постоянные миссии в столице все же уступили. Но даже по мере того, как они все больше возмущались договорами, китайские и японские чиновники усердно стремились соблюдать их положения буквально. Соблюдение договоров было необходимо, чтобы предотвратить новые военные вторжения. Легалистское толкование в соответствии с международным правом также можно было использовать чтобы свести к минимуму требования западных держав, особенно толкуя договоры как максимальное выражение возможных привилегий, а не как минимальное определение иностранных прав. В долгосрочной перспективе договорная дипломатия и попытки создать правовые и торговые институты, которые могли бы помочь отменить договоры, стали для них принудительной школой новой международной системы [372].
Международное право в Азии
Международное право играло противоречивую роль в создании новой международной системы в Азии. Европейские дипломаты, направленные в Азию, разбирались в трактатах по международному праву и использовали их, чтобы направлять собственные действия, убеждать других и устанавливать нормы, которым, как ожидалось, должны следовать азиаты. Сами азиаты вскоре поняли, как полезно облекать свою дипломатию в понятия международного права. Но даже когда от азиатов ожидали соблюдения его стандартов, само право утверждало, что оно не применяется к Азии. Идея «семьи народов» была основополагающей для позитивистской методологии XIX века, поскольку она определяла область плотных взаимодействий, которые в конечном счете можно было преобразовать из обычаев и узуса в право. На протяжении XIX века христианство уступило место «цивилизации» как главному критерию членства. Так или иначе, азиаты исключались из пространства, где, как считалось, пребывает право. Но универсалистские претензии «цивилизации» создали лазейку, которая позволяла азиатским государствам одерживать небольшие дипломатические победы, а Японии в конце концов — войти на рубеже веков в «семью народов» [373].
Теоретики естественного права XVIII века полагали, что их идеи универсальны, даже если на практике уделяли мало внимания миру за пределами Европы. Например, в 1764 году Христиан Вольф определял «цивилизованную» нацию как такую, чьи обычаи «соответствуют стандарту разума и вежливости» [374]. Благодаря большому вниманию, уделяемому воспитанию нравственности и искусству управления, китайцы «с древнейших времен выделялись среди более цивилизованных наций и остаются таковыми по сей день, однако случилось так, что лишь немногие, нет, почти никто из них не достиг успехов в метафизике или физике, и уж тем более никто не стяжал славы европейцев в математике» [375]. К началу XIX века, однако, свободное использование китайских и османских примеров ушло в прошлое. Международное право все больше ограничивало свою юрисдикцию христианскими нациями. Иногда это подразумевало признание того, что другие части света могут иметь собственное право, но на протяжении века это все чаще выражалось как иерархическое различие между нациями, которые придерживались и не придерживались универсальных и научных принципов. Например, в первоначальной версии 1836 года «Начал международного права» Уитона лишь отмечалось, что цивилизованное христианское право Европы — «это одно; а то, что управляет сношениями магометанских наций Востока друг с другом и с христианами, — совсем другое и совершенно отличное» [376]. В издании Лоуренса 1857 года эту фразу заменил более пространный отрывок, определявший международное право как «те правила поведения, которые разум выводит, как соответствующие справедливости, из природы общества, существующего между независимыми нациями». Эти правила постепенно распространялись по всему миру, вынуждая Китай и другие азиатские нации отказаться от своих «закоренелых антикоммерческих и антиобщественных принципов» [377].
