Печальный порядок, стр. 47

Исправленный закон об исключении китайцев 1884 года требовал консульской визы на любом сертификате по статье 6, что делало его необходимым, но недостаточным документом для въезда. Оставалось неясным, могли ли сами свидетельства выдаваться только должностными лицами в Китае. Начальник таможни Сан-Франциско Хейгар возражал против приема свидетельств, выданных американскими и китайскими консулами, и настаивал, что все китайцы должны возвращаться в Китай, чтобы получить свидетельство. Он указал, что, если уклонения от закона продолжатся, возможно насилие толпы, поэтому вместо смягчения законов «правительству следует приложить все усилия, чтобы они неукоснительно исполнялись» [363]. Его начальники и суды не согласились и вынудили его принимать американские консульские свидетельства из мест, где не проживало китайских должностных лиц [364]. Но консул Мосби в Гонконге возражал против циркуляра Министерства финансов от 4 декабря 1884 года, который разрешал таможенным агентам принимать свидетельства, выданные американскими консулами, заявив, что Министерство финансов не имеет права налагать на него дополнительные обязанности [365]. Другие консулы отказывались выдавать свидетельства из опасения, что таможенные чиновники их отвергнут. Американский консул в Виктории, Британская Колумбия, считал: «С моей стороны было бы благоразумно избежать всякого возможного бесчестия консульской печати, отказывая в выдаче свидетельств китайцам, которые сейчас обращаются за въездом в Сан-Франциско» [366].

Исправленный закон также ужесточал наказания, вплоть до депортации, за подделку и подмену. Китайский посланник Чжэн Цзаору жаловался, что пересечение границ Соединенных Штатов — не преступление и что наказания нарушают договоры, настаивая: «Нигде больше на лице земли не найти постановления такого рода» [367]. Американское правительство не проявило особой отзывчивости, но в 1886 году государственный секретарь Томас Байард признался Чжэну, что положение статьи 6 «неясно и несовершенно <…> хотя и предназначено исполнять договор в отношении свободного въезда льготных категорий, [оно] предписывает формальность, которая делает это освобождение практически невозможным в некоторых случаях» [368]. Он указал на находившийся на рассмотрении Конгресса законопроект, который ограничил бы китайцев по тоннажу, без необходимости проводить различия между купцами и рабочими. Этот законопроект так и не был принят.

Таким было в 1880-е годы положение с применением законов о китайской иммиграции — хаотичным и оспариваемым. К 1904 году портлендский инспектор по делам китайцев Дж. Х. Барбур описывал законы об исключении как «череду заплат, так сказать, которые слой за слоем, закон за законом, договор за договором, правило за правилом накладывались на крышу нашего общественного здания. Несмотря на весь этот ремонт, крыша все еще течет, и, более того, вид у нее неприглядный» [369]. В этих заплатах отразились многочисленные внутренние и международные препятствия к исполнению законов, и они же впоследствии задали образец для законов во всем мире. Одним из первых шагов должно было стать недвусмысленное утверждение, что миграционный контроль — это односторонняя суверенная прерогатива, исключающая вмешательство китайских должностных лиц. Последующие реформы должны были постепенно ограничить вмешательство судов, давление общественности и вмешательство адвокатов. Очертив пределы государственной власти и ограничив вмешательство всех, кто оказывался вне ее, можно было уточнить основные определения категорий мигрантов и успешнее заставлять мигрантов им соответствовать.

6

Цивилизация и границы, 1885—1895

К 1870-м годам мигранты превратились из объектов торговли в людей. Это превращение хотя бы отчасти опиралось на представления о неотчуждаемых правах личности. Но едва мигранты стали людьми, источник прав отняли у самих мигрантов и перенесли на нацию. Поначалу этот перенос подталкивали расширявшиеся представления о сношениях и потребность централизованных национальных властей лучше этими сношениями управлять. Однако, продолжая расширяться, эти национальные власти быстро затмили потребности сношений, которые их некогда взрастили. К XX веку суды и политики стран белых переселенцев по всему миру уже не вспоминали ни договорные права, ни сношения, рассуждая о миграции. Вместо этого они продвигали представления об односторонней суверенной прерогативе миграционного контроля, пряча их новизну за утверждениями об исконной народности и всеобщем праве на самозащиту. Национальная консолидация, взращенная сношениями, созрела и зажила собственной жизнью.

Формирующими событиями этого превращения стали возобновившиеся в 1880-х годах попытки ограничить китайскую миграцию в страны белых переселенцев. Новые законы отличал усиленный упор на национальный пограничный контроль. Но искрой, вызвавшей в 1885–1888 годах крупный международный кризис вокруг китайской миграции, стало обращение с китайцами уже после въезда. Из последствий этого кризиса родились первые недвусмысленные заявления о том, что любое государство, называющее себя основанным на либеральных принципах, вправе в одностороннем порядке систематически контролировать иммиграцию. В этой новой формулировке ведущую роль взяли на себя американские судьи и дипломаты. В отличие от политиков британских колоний, дипломаты США не могли прятаться за запутанными имперскими структурами. Им приходилось продумывать свои действия в контексте отношений с китайскими, а впоследствии и японскими чиновниками. Тем самым они формулировали принципы миграционного контроля, которым предстояло сформировать постимперский международный порядок. Ключевым аспектом этих принципов было отделение права на въезд от прав иностранцев и переход от сношений к международной вежливости между государствами как источнику международного порядка. Так местом, где начинались и заканчивались права мигрантов, стали уже не их тела, а границы и нации.

Принципы современного миграционного контроля во многом определила одновременная потребность защищать экстерриториальность в Азии. Требования экстерриториальной защиты в Азии опирались на «всеобщие» права сношений и защиты и включали продолжавшееся давление на Азию, чтобы она открыла свои внутренние области для торговли и передвижения. Эти требования было трудно примирить с одновременным введением исключения. Поэтому американские дипломаты делали упор не на самом акте сношений, а на существовании «цивилизованных» институтов, обеспечивавших равный доступ к закону как базовое условие самого существования свободного взаимодействия. В отличие от абстракций естественных прав и сношений, эти институты давали конкретные права и защиту, которые делали взаимодействие возможным. Но эти права начинались и заканчивались на границах. Само сохранение свободных институтов зависело от того, насколько надежно границы охраняются от угроз, — то есть от создания государства безопасности [370].

Экстерриториальность

Первые современные экстерриториальные договоры были подписаны между европейскими державами и Османской империей в 1830 году, Китаем в 1843 году, Сиамом в 1855 году и Японией в 1858 году. Точный смысл этих договоров устоялся лишь ближе к концу столетия, и они во многом различались между собой, но в целом они в одностороннем порядке освобождали европейцев от местной юрисдикции и подчиняли их юрисдикции их собственных должностных лиц или смешанных трибуналов. Многие также включали положения о назначении постоянного посла в столице, установлении тарифных ставок и создании договорных портов, где иностранцы могли свободно проживать и владеть собственностью. К 1880-м годам подобные договоры действовали по всему миру от Мадагаскара до Тонга.