Печальный порядок, стр. 44
Не знаю, можно ли вообще сказать о семнадцатилетнем мальчике, кто он такой. Если он кто-то и есть, то, вероятно, купец. Он, конечно, не рабочий в общем смысле, но, насколько видно, он должен войти в старую устоявшуюся торговую фирму. <…> Возможно, [это] соображение может иметь некоторую силу, когда он, по-видимому, является членом проживающей здесь семьи: его следует впустить, потому что он пока еще не рабочий, хотя, возможно, и не купец [311].
Проблемы классификации были сходными по всему миру. К 1909 году, составляя рекомендации для нового китайского законодательства в Канаде, главный контролер иммиграции отказался включать в него конкретное определение купца. Указывая на многочисленные проблемы, порожденные неосуществимыми определениями в законодательстве США, он утверждал: «мы пытаемся определить то, что определить невозможно и что в течение прошлого столетия многократно служило предметом споров в английских судах» [312]. Проблема была еще более трудной из-за «особенностей» китайского торгового сообщества. «Переходы от „купца“ в нашем принятом значении этого слова к тем, кто занят черной работой, столь постепенны и неопределимы» [313].
Женщины и дети тоже выпадали из этих категорий. В первые два года действия американского закона об исключении женщинам разрешалось приезжать к мужьям. После пересмотра закона об исключении в 1884 году Министерство финансов потребовало, чтобы женщины получали сертификат по статье 6 на основании собственного статуса. По словам судьи окружного суда Филда, «фикция закона о единстве двух супругов не применяется в рамках ограничительного закона. Она должна рассматриваться как самостоятельное лицо» [314]. Адвокаты китайских купцов жаловались в петиции президенту Артуру: «Какое свидетельство может китайское правительство выдать жене? Свидетельство, что она женщина? Это не нужно, поскольку это самоочевидный факт» [315]. Мэтью Диди отменил это решение в 1889 году. Ссылаясь на положения, разрешавшие купцу привозить своих слуг, он утверждал, что было бы абсурдно думать, что исключение его семьи когда-либо предусматривалось законами об исключении. «Причина, по которой [члены семьи] прямо не упомянуты как имеющие право на такой въезд, заключается в том, что местожительство жены и детей — это местожительство мужа и отца… общество первой, забота и опека над вторыми принадлежат ему по естественному праву; он не должен быть лишен ни того, ни другого, если только намерение Конгресса сделать это не выражено ясно и недвусмысленно» [316]. Статус женщин и детей теперь зависел от статуса мужа, и семья наряду с индивидом стала главным объектом миграционного контроля. Диди основывал свое решение на идее «естественного права», но это решение и другие попытки определить категории иммигрантов редко основывались на каком-либо общем понимании или универсальном разуме. Они стали результатом политической и юридической борьбы между теми, кто хотел поставить во главу угла право сношений, и теми, кто отстаивал самозащиту сообщества.
Уклонение и наказание
Даже когда по поводу смысла закона существовало относительно широкое согласие (как в Австралии после 1888 года), его проведение в жизнь оставалось трудным. По всему Тихоокеанскому региону законам мешали контрабанда, поддельные документы, отсутствие эффективных санкций, трудности охраны границ, рассредоточение полномочий, взяточничество, непоследовательное правоприменение и конфликты юрисдикций. Миграционные документы быстро стали ценным товаром по обе стороны Тихого океана. Поддельные и измененные документы появлялись почти сразу после выдачи оригиналов, а подлинные документы продавались и использовались еще долго после того, как их первоначальный владелец умер или навсегда вернулся в Китай [317]. Этому способствовало то, что агентам было трудно различать китайцев. Описания внешности сводились к расплывчатым, бессистемным характеристикам вроде «приятные черты лица», «здесь хорошо известен», «полное лицо» и «приплюснутый нос» [318]. Даже фотографии и отпечатки пальцев было трудно различить [319].
В Австралии благодаря торговле поддельными и подлинными свидетельствами о натурализации число иммигрантов быстро вернулось к уровню до 1881 года. Число китайцев со свидетельствами о натурализации, въехавших в Викторию, выросло с 317 в 1882 году до 1178 в 1885 году, что превысило общее число въездов за любой год начиная с 1855 года и составило около половины всех когда-либо выданных свидетельств [320]. Это число удалось снизить лишь после того, как начальник сиднейской таможни начал строго толковать положение, позволявшее ему отказывать во въезде до тех пор, пока он не будет «полностью удовлетворен» документом о натурализации [321]. В Канаде к 1892 году чиновники конфисковали 121 поддельное свидетельство об отпуске, а министр торговли жаловался, что они «открыто сделались предметом торговли в главных портах Китая и в Гонконге» [322]. В Соединенных Штатах создавались фиктивные компании с раздутым числом компаньонов именно затем, чтобы их участники могли претендовать на статус купцов. Одно такое товарищество в 1916 году позволяло записаться в компаньоны, вложив 200 долларов. От участников требовалось платить товариществу 35 долларов каждый раз, когда им нужны были показания для получения возвратного свидетельства купца для себя или для привоза членов семьи. Если участник не хотел привозить собственных членов семьи, он мог продать свое имя другу [323].
Механизмы регулирования выдачи и проверки свидетельств сильно отставали. Расследование, проведенное О. Л. Сполдингом в 1885 году, выявило серьезные ошибки в раннем применении закона об исключении в Сан-Франциско. Таможенные агенты быстро оказались перегружены работой по измерению заявителей, заполнению бланков, составлению дубликатов и регистрации дел. Отсутствие подотчетности создавало возможности для взяток и небрежной работы. Некоторые купцы сдавали фотографии в таможню, чтобы облегчить свое возвращение после заграничных поездок, но Сполдинг сомневался в их полезности для различения людей со сходной внешностью [324]. Таможни в разных портах следовали каждая своим процедурам, а некоторые наотрез отказывались соблюдать процедуры и применять правила, которые соблюдались в других местах [325]. В 1887 году многие таможни все еще не вели записей о выданных ими свидетельствах. Китайцы пользовались этим, подавая заявления на свидетельства в нескольких портах или просто похищая невыданные свидетельства из контор и продавая их новым мигрантам [326].
Санкции было трудно применять. Законодательство возлагало большую часть наказаний на судовладельцев, включая штрафы и расходы на репатриацию. Австралийские чиновники даже пытались заставить капитанов платить подушный налог за китайских моряков, дезертировавших с судна в порту [327]. В конечном счете от этих санкций было мало толку, как бы их ни усиливали в последующих законодательных поправках. Судоходные компании были в числе первых, кто жаловался на новые законы и утверждал, что они отдадут китайскую торговлю в руки конкурентов из других стран. Денежные штрафы удавалось взыскать лишь в тех редких случаях, когда удавалось доказать халатность, а любые расходы на возвращение недопущенных мигрантов, легко покрывались за счет повышения цен на билеты. Чиновники понимали, что капитаны судов не могут выносить окончательное решение о действительности официальных документов, и ожидали от них лишь того, чтобы они убедились, что у мигрантов есть хоть какой-нибудь документ (что составляло проблему для мигрантов, имевших законное право на въезд, но не имевших документа). Главный контролер в Канаде отметил в 1892 году: «Совершенно очевидно, что не в интересах пароходов слишком тщательно проверять действительность предъявляемых свидетельств» [328].
