Печальный порядок, стр. 42

Правительство также сотрудничало с чиновниками, симпатизировавшими плантаторам, чтобы разработать новые законы, способные полностью отделить социальный мир плантаций от остального населения. В 1889 году министры внутренних дел, иностранных дел и финансов представили петицию, которая начиналась в духе прогрессивных сторонников исключения:

Самоочевидно, что представительное народное правительство невозможно там, где население состоит из немногих богатых людей и большого числа чужеземцев, невежественных и не имеющих права голоса. Олигархия — неизбежная форма правления для такого населения, и весьма вероятно, что острова перейдут под контроль какой-либо иностранной державы. Просвещенный средний класс необходим каждой стране, которая стремится иметь свободное правительство [293].

В ответ тем, кто утверждал, что китайцы имеют такое же право въезжать на острова, как и все остальные, они добавили: «Человек может быть человеком, но одно это не дает ему на Гавайях или в любой другой стране всех тех прав, которые могут иметь другие люди, если только такие права не обеспечены договором с нацией, к которой он принадлежит». Однако потребность плантаторов в китайской рабочей силе нельзя было игнорировать. Петиция предлагала ряд новых законов (их приняли в 1890-е годы), которые устанавливали ежегодные квоты китайских мигрантов: их надлежало отправлять прямо на запросившие их плантации, а по истечении контрактов возвращать в Китай. Конституционная поправка 1892 года также запрещала китайцам заниматься торговлей или ремеслами. Надзор оказался настолько действенным, что Гонконг даже согласился смягчить свои ограничения на эмиграцию законтрактованной рабочей силы на Гавайи, полагая, что «свобода» рабочих там хорошо защищена [294].

Договор Энджелла

Как и Оттава, Вашингтон (округ Колумбия) находился далеко от центров антикитайской агитации на Тихоокеанском побережье, и, как Лондон, он был столицей независимого государства, которое напрямую имело дело с другими государствами. Политики там часто были охвачены аболиционистским идеализмом и не всегда сочувствовали антикитайскому делу. Четырнадцатая поправка 1868 года запрещала любому штату принимать законы, лишающие «любое лицо» жизни, свободы, собственности или равной защиты закона. Закон об обеспечении исполнения гражданских прав 1870 года устанавливал, что незаконно вводить дискриминационные налоги, лицензии, наказания и иммиграционные сборы в отношении «любого лица, находящегося под юрисдикцией» Соединенных Штатов [295]. Но к концу 1870-х годов на ожесточенных общенациональных выборах западные штаты все чаще оказывались решающими «колеблющимися штатами». Ни одна партия не могла рассчитывать на голоса западных штатов, если она не брала на себя достаточно твердое обязательство остановить китайскую иммиграцию [296]. Политикам в Вашингтоне приходилось балансировать между своими международными и идеалистическими обязательствами и демократическим давлением в поддержку исключения китайцев.

Самым важным из этих обязательств был Бёрлингеймский договор 1868 года о дружбе и торговле с Китаем, который гарантировал «неотъемлемое и неотчуждаемое право человека менять место жительства и подданство, а также взаимную выгоду свободной миграции и эмиграции граждан и подданных соответственно из одной страны в другую в целях любознательности, торговли или постоянного проживания». Объясняя договор в «Нью-Йорк таймс», государственный секретарь Уильям Сьюард изложил свое понимание того, что все виды сношений неразрывно связаны:

Свободная эмиграция китайцев на американский [континент] — существенный элемент этой торговли и коммерции. Китайская эмиграция на американский континент будет способствовать росту богатства и могущества всех западных народов; в то же время отток избыточного населения Китая в значительной мере устранит препятствия, которые ныне мешают проникновению в Китай искусства, науки… религии [297].

С другой стороны, активисты, выступавшие против китайцев, дошли до того, что сочли миграционную статью Бёрлингеймского договора «изменнической», и эта позиция все больше противопоставляла избирательную политику интересам Государственного департамента и других исполнительных органов. После выборов 1878 года одним из первых достижений нового Конгресса стало принятие законопроекта, ограничивавшего китайскую иммиграцию пятнадцатью мигрантами на судно. Президент Хейс наложил вето на законопроект, объяснив, что честь нации зависит от соблюдения договоров. Но он предположил, что «простые положения Бёрлингеймского договора, возможно, следует заменить более осмотрительными методами» [298]. Ответом стал новый договор. Ранее в том же году посланник в Китае Джордж Сьюард (племянник Уильяма) сказал государственному секретарю Уильяму Эвартсу, что если Соединенные Штаты откажутся от «неотъемлемого и неотчуждаемого права человека менять место жительства и подданство», то это следует по крайней мере сделать достойным образом, через обсуждение с Китаем [299]. В феврале 1879 года Эвартс, опираясь на очерк о китайском рабстве и переводы китайских сводов законов, присланные консулом Бейли из Шанхая, начал готовить почву для нового договора, заявив недавно учрежденному китайскому посольству, что Китай уже не соблюдает положения о свободной эмиграции. Заместителю китайского посланника Юн Вину он процитировал статью 35 китайского уголовного кодекса: «Все лица, отрекающиеся от своей страны и подданства или изыскивающие для этого средства, подлежат обезглавливанию». Юн ответил, что это не имеет отношения к эмиграции, а касается измены и мятежа [300]. Но Цзунли ямэнь все же согласился вести переговоры о новом договоре, отчасти надеясь в обмен на уступки по ограничению эмиграции добиться других политических целей.

Как показывает то, с какой легкостью Эвартс отождествил эмиграцию с переменой подданства, договор отличался двусмысленностями, неизбежными при приложении старых представлений к новым процессам современной миграции. Он допускал исключение рабочих, но сохранял свободу передвижения купцов, студентов и чиновников, однако ни одну из этих категорий четко не определял. Эти ярлыки и переговоры, их породившие, оставались предметом споров более четверти века. Американская делегация во главе с Джеймсом Энджеллом открыла переговоры той же тактикой, что и Эвартс, сопоставляя ограничения на передвижение иностранцев внутри Китая с полной свободой передвижения, которой пользовались китайцы внутри Соединенных Штатов. Делегация также настаивала, что положения Бёрлингеймского договора относятся лишь к иммигрантам, желавшим «переменить место жительства и подданство». Пустив в ход образ китайца — временного мигранта, американские участники переговоров противопоставляли его изгнаннику, который был объектом защиты в международном праве, настаивая, что китайский иммигрант, ищущий в Соединенных Штатах лишь временного пребывания, не заслуживает привилегий, которые договорные постановления гарантировали тем, кто стремился к постоянному жительству. «Все прочие иммигранты приезжают в США с явной целью переменить подданство, с женами и детьми, чтобы через поколение полностью влиться в страну, которую они избрали» [301].

Ответ китайской стороны был несколько ближе к реальной практике миграции, нежели к ее изображению в международном праве, хотя и выдержан в духе споров о законтрактованных мигрантах, которые более всего занимали китайцев. Китайская делегация настаивала, что китайцев, отправлявшихся в Соединенные Штаты, не похищали, не принуждали и не везли по контракту: они «летели туда свободно, как летят дикие гуси». Она утверждала также, что китайцы завели в Калифорнии «сотни промыслов» и что их дешевый труд шел на пользу всем гражданам США. Но теперь из-за влияния «черни», «буйных людей» и «ирландской партии» Соединенные Штаты хотели ограничить китайцев [302]. Американские уполномоченные возражали, что правительство США имеет «право само судить о мотивах собственной политики» [303]. Китайцы не настаивали, поскольку сами склонялись к тому, что ограничение миграции — лучший способ унять антикитайскую агитацию; собственно, той же логикой были продиктованы их собственные ограничения на передвижение иностранцев внутри Китая.