Печальный порядок, стр. 3
Исследования глобализации породили мощный словарь сетей, диаспор, узлов, полей, «развязывания», детерриториализации, ландшафтов и систем для описания взаимодействий в рассеянных и трансрегиональных пространствах. Но эти понятия остались статичными, заключенными во внеисторической эпохе «нового» [8]. Споры о глобализации, выстроенные в противовес статичному прошлому границ, часто вращаются вокруг вопроса о том, подрывают ли потоки товаров, информации и особенно людей суверенное государство. С исторической точки зрения этот вопрос странен, поскольку миграция и консолидация международной системы национальных государств развивались симбиотически на протяжении последних двухсот лет. Они были и остаются взаимодополняющими процессами. Разумеется, потоки и границы часто напряженно противостоят друг другу, но именно это напряжение — важнейший источник исторического динамизма.
Авторы, пытающиеся написать более глубокую историю глобализации, обычно описывают линейный процесс, который зародился в Европе еще в Средние века и затем постепенно распространился, охватив весь мир [9]. Это истории односторонней диффузии, а не глобализации. В них нет места процессам взаимодействия, занимающим ключевое место в большинстве представлений о современной глобализации, — как будто контакты с остальным миром, которые происходили по ходу дела и усваивались, почти не влияли на сами эти процессы. Истории международной системы национальных государств идут тем же путем, обнаруживая ее истоки в средневековых городах, протестантской Реформации и установлении «Вестфальской системы» территориального суверенитета в Европе XVI–XVII веков. Последующее глобальное распространение этой системы без значительных изменений предстает тогда как fait accompli [10].
Интерес к глобализации тем не менее стимулировал новаторские исторические исследования глобального движения товаров, людей и идей за пределами Европы. Все больше исследователей понимают, что история, написанная в рамках национальных «контейнеров», заслоняла исторические процессы взаимодействия. Даже если просто измерять взаимодействия, потоки товаров и людей с 1890-х по 1910-е годы в пересчете на душу населения достигали уровней, сопоставимых с нынешними [11]. Эти истории, как правило, описывают не линейный процесс, а циклы расширения и отступления. Те, кто относится к глобализации с подозрением, иногда изображают эти циклы как периоды проникновения и сопротивления, а ее сторонники — как «belle époque» и откат. Методы экономистов, превосходно подходящие для измерения движения, обмена и рыночной интеграции, часто преобладают в этих представлениях о глобализации [12]. Как бы ни интерпретировались эти потоки, глобальные нарративы все же тяготеют к количественному подходу и отводят материальным потокам исключительную роль движущей силы истории.
Учитывая, насколько границы считались само собой разумеющимися в историях глобализации, попытки писать глобальные истории, оформленные как-либо иначе, нежели история расширяющегося Запада, оказываются фрагментарными и бессвязными — бесконечная череда сравнений между нациями и регионами. Но отправные точки для более тонкой истории можно найти в исследованиях современной глобализации, которые видят в унификации и дифференциации взаимообусловленные процессы [13]. Контакт порождает не только ассимиляцию и сближение, но и новые способы отличать себя от других и от того, что воспринимается как унифицирующий универсализм. Взаимодействие также порождает стандартизированные категории для выражения различий, такие как этничность, национальность, раса, права или даже преданность спортивной команде. Присваивая эти символы и институты, люди заявляют о своем участии в более широком социальном поле: они избирательно утверждают те критерии различия, которые признают другие группы и которые не заклеймят их как отсталых. Роланд Робертсон представил эти процессы в виде схемы из четырех основных способов идентификации и принадлежности в мире: отдельные нации, международная система, отдельные личности и человечество в целом. Между ними ощущается (хотя не обязательно осознается) напряжение: общество против индивидуальности, геополитическое соперничество государств против гармоничной международной системы, релятивизация культур против общих чувств человечности, универсальные права человека против национального самоопределения [14]. Эти напряжения — ключевые механизмы изменений в глобальном поле.
Этот подход может стать основой богатой глобальной истории, опирающейся на взаимном переплетении потоков и границ. Например, еще на рубеже XX века политическая карта мира содержала множество политических образований: национальные государства, города-государства, княжества, федерации, старые и новые империи, протектораты, колонии, доминионы, экстерриториальные анклавы, таможенные управления под иностранным контролем, кланы и другие общности, основанные на родстве, — с самыми разными степенями подчинения и автономии. Когда мы прослеживаем потоки информации после середины XIX века, мы обнаруживаем, что двумя наиболее широко распространившимися видами знания были знания о (1) институтах и представлениях, из которых складывалось суверенное, независимое национальное государство, и (2) институтах и представлениях, из которых складывалась суверенная, свободная личность (подробнее об этом — в следующем разделе). К началу 1960-х годов мозаика национальных государств со сходными институтами и сходными притязаниями на автономию покрывала большую часть мира. Это было впечатляющее распространение и унификация политических форм [15]. Сегодня эти формы считаются само собой разумеющимися — как нечто прямо противоположное глобализации, базовые единицы фрагментированного, доглобализационного мира. Однако сами они — продукты и проводники глобального взаимодействия.
В глобальных историях потоков консолидация государств и границ иногда объясняется как реакция на глобализацию XIX века, отступление в протекционизм, национализм и расизм, вызванное неуверенностью и переменами, принесенными взаимодействием [16]. Такое объяснение полезно, но едва ли достаточно. Потоки информации и власти, которые способствовали установлению этих границ, были неотделимы от знания и практик, которые изначально облегчали и гарантировали потоки товаров и людей. Эти последние потоки стали возможны благодаря институтам, которые предсказуемо применяли таможенные законы, придерживались стандартизированных способов дипломатического и коммерческого взаимодействия, выполняли международные соглашения и обеспечивали предсказуемую правовую и коммерческую защиту. Государственная монополия на средства массового насилия; подавление пиратов, разбойников и автономных властителей; консолидация территории; и охрана границ и юрисдикций — вот те самые средства, с помощью которых государства защищали эти потоки [17]. Чем больше государственные институты соответствовали международно признанным стандартам консолидированных границ и власти над индивидами, тем полнее они могли участвовать в глобальном взаимодействии. Тех, кто не участвовал добровольно, принуждали к этому канонерки и колониальные завоевания. Это была история стандартизации, но без слияния в единое государство. Многие части этой истории уже рассказаны в контексте национальных и колониальных историй; международные удостоверения личности и миграционный контроль дают материал, чтобы написать эту историю как глобальную.
Регулирование идентичностей мигрантов
Современный пограничный контроль и международные удостоверения личности возникли в конце XIX века как часть растущей глобальной индустриальной экономики. Среди более непосредственных причин были подъем международной системы государств, массовую мобильность и новые технологии создания и организации данных, такие как отпечатки пальцев, фотографии и сложные картотечные системы. Зарождавшиеся идеалы прав личности, равенства перед законом, национального единства, самоуправления и свободного движения товаров, денег и людей тоже были частью этого набора. Эти идеалы можно охарактеризовать как либеральные принципы или, если воспользоваться термином, более уместным для конца XIX века, как стандарт цивилизованности. Но любой ярлык рискует скрыть многочисленные противоречия внутри этих идеалов. Полная совместимость индивидуальных свобод с управлением обществом ради «общего блага», которую обосновывали в теории такие мыслители, как Джон Стюарт Милль, на практике редко достигалась так гладко. Особое значение для миграции имело то, что самоуправление, важнейший источник свобод, было неотделимо от представления о «народе». Способным к самоуправлению считалось то политическое сообщество, которое уважало индивидуальные свободы и имело институты, охраняющие права личности. Эффективное политическое сообщество, состоящее из народа и действующее для народа, было главным гарантом этих индивидуальных свобод. А это часто требовало контролировать членство — то ли ради защиты либеральных институтов, то ли просто по праву свободного, самоуправляющегося народа [18]. На практике бдительность контроля за членством часто росла прямо пропорционально эгалитаризму сообщества, вступая в противоречие с идеалами свободной мобильности и универсальности прав личности. Эти противоречия смягчались и маскировались с помощью таких категорий, как раса или «незаконные» иностранцы, которые могли оправдывать неравное обращение [19].
