Печальный порядок, стр. 39
«Разумное и справедливое толкование» оставалось недостижимым. Большинство судей не были друзьями китайской иммиграции, но окончательное решение Хоффмана было лишь одним из многих решений по всему миру с 1850-х до начала 1880-х годов, которые отдавали предпочтение свободе передвижения, правам личности и соблюдению процедур перед тем, что сам Хоффман называл «злом» нежелательной иммиграции, тяжело обрушившимся на «нашу цивилизацию» [267]. Однако к концу века колоссальные юридические, политические и административные усилия, затраченные на проведение этих законов в жизнь, постепенно сместили баланс в пользу границ, утвердив тем самым основные принципы и практики пограничного контроля как неотъемлемую часть современных либеральных государств.
Идеология исключения китайцев
Антиазиатский расизм по всему Тихоокеанскому региону был проникнут духом эгалитарного самоуправления и недоверия к крупному капиталу и элитным институтам. Хотя частные формулировки могли приобретать бесконечные оттенки, общая структура и лексика по всему Тихоокеанскому региону различались на удивление мало [268]. Расистское воображение лежало в основе антикитайских настроений. Но этот расизм обрел конкретную политическую форму благодаря убеждению, что самоуправляющиеся общества должны сами определять свой состав, и страху, что неограниченный капитал унизит положение рабочего человека. Антикитайскими эти убеждения становились благодаря обвинениям: китайцы якобы отказывались ассимилироваться, были воспитаны в тоталитарной культуре, несовместимой со свободными обществами, и готовы были работать за низкую плату и отправлять деньги домой, а не селиться и вкладываться в улучшение местных условий труда. Короче говоря, китайцы играли на руку капиталистическим интересам, стремившимся доминировать и снижать жизненный уровень рабочего человека, а не строить эгалитарное, самоуправляющееся сообщество. Образ китайца — грязного, порабощенного язычника, раболепного и хитрого — придавал этим обвинениям эмоциональный накал.
Антиазиатские настроения опирались на давнюю англоязычную традицию превозносить общину и ее общие ценности как основу демократии и самоуправления. В Европе XVIII века напряженность между миграцией и существованием стабильных самоуправляющихся общин обычно выражалась через озабоченность неконтролируемым выездом. Ранние американские политики, стремившиеся заселить свою страну, красноречиво защищали право свободного выезда. Но они были столь же красноречивы, превращая аргументы против свободного выезда в озабоченность социально-политическими последствиями нерегулируемого въезда. Например, в эссе, где он обосновывал абсолютное право свободного выезда и экономическую пользу иммигрантов для Соединенных Штатов, Бенджамин Франклин высказал предостережение и предложил список опасений по поводу свободного въезда, который на два столетия вперед определил основные тезисы сторонников ограничений: мигранты могут лечь бременем на систему социальной помощи, приносят с собой чуждые политические традиции, не желают учить английский и ассимилироваться, могут подавить белую англосаксонскую культуру и подорвать политическую стабильность [269]. Аналогично, в своих «Заметках о Виргинии» 1782 года Томас Джефферсон выступал против активного ввоза иностранных рабочих как угрозы социальной гармонии, необходимой для самоуправляющегося общества. Он объяснял, что правительство Соединенных Штатов основано на самых свободных принципах английской конституции:
Ничто не может быть более противоположно этим принципам, чем максимы абсолютных монархий. И все же именно оттуда следует ожидать наибольшего числа эмигрантов. Они привезут с собой принципы правительств, которые покидают, впитанные в ранней юности; или, если сумеют отбросить их, то лишь в обмен на безграничную распущенность, переходя, как это обычно бывает, из одной крайности в другую. Было бы чудом, если бы они остановились именно на умеренной свободе. Эти принципы вместе со своим языком они передадут своим детям. Пропорционально своей численности они разделят с нами законодательство. Они вольют в него свой дух, искривят и направят его в другую сторону и превратят его в разнородную, бессвязную, раздираемую противоречиями массу [270].
К середине XIX века антикитайские агитаторы дополнили эти коммунитарные аргументы критикой крупного капитала. Азиатская иммиграция была нечестной конкуренцией, импортированной теми, кто хотел ухудшить условия труда. Готовые жить на горстке риса в день и в самых антисанитарных условиях, китайцы подрывали достоинство рабочего человека и создавали неравное общество, основанное на кастах. Огласка «торговли кули» лишь укрепила представление о китайцах как о подневольной и раболепной рабочей силе, будь то на службе у европейских капиталистов или у других китайцев.
Капиталистические предприниматели и либеральные элиты из регионов, куда китайцы почти не иммигрировали, в ответ апеллировали к универсальности индивидуальных прав, моральным и экономическим достоинствам свободных сношений и полезности китайского труда для освоения фронтира. Они описывали антиазиатски настроенных деятелей как невежественных демагогов, движимых иррациональными страхами и неспособных понять, чего требуют современный прогресс и национальная честь. Как писал в 1904 году Честер Холкомб, миссионер, предприниматель и бывший секретарь американской дипломатической миссии в Китае: «Мы обращались с китайскими иммигрантами — никогда их не было больше горстки по сравнению с нашим населением — так, будто нас охватило безумие страха перед ними. Мы потеряли рассудок в этом вопросе, отказались от всякого самообладания и уронили свое мужское достоинство, обращаясь с каждым прибывающим китайцем так, словно он воплощение некой огромной и отвратительной силы, с которой, окажись она на нашем берегу, уже не справиться и которую не удержать в узде» [271].
Антиазиатские активисты легко отбивали эти инсинуации. В статье 1905 года, где сторонников китайской иммиграции обвиняли в том, что они «грязные искатели наживы», американский профсоюзный лидер Сэмюэл Гомперс объяснял: «Мы не делаем вид, что исключение китайцев можно защитить высоким идеалом. <…> Самосохранение всегда считалось первым законом природы» [272]. К этому времени голоса таких людей, как Холкомб, заглушались голосами таких, как Гомперс, и доводы в пользу китайской иммиграции увяли перед лицом антикитайских настроений. Впрочем, и сторонники китайской иммиграции лишь изредка оспаривали эмоционально действенный образ китайцев как раболепной и деградировавшей расы язычников. А по мере того как азиаты постепенно уходили со службы на плантациях и железных дорогах, капиталисты нередко с большой охотой обрушивали на их новые занятия — мелкую торговлю и ремесло — суровые законы о бродяжничестве и регистрации. Идея, что англоязычная конституционная традиция должна гарантировать индивидуальные права независимо от расы, все еще сохранялась среди немногих политиков и писателей, но все больше ограничивалась условиями и оговорками и даже прямо оспаривалась утверждениями, что допуск китайцев неизбежно породит антагонизмы, которые, оправданны они или нет, неизбежно приведут к закрепленному в учреждениях расовому расколу, подрывающему демократические практики. Поэтому было лучше просто не пускать их с самого начала. Ради этого учреждения, которые проводили в жизнь популярные антиазиатские законы, получили беспрецедентное право не считаться с демократическими процедурами: только так, считалось, можно справиться с многочисленными трудностями исполнения законов [273]. Таким образом, защита эгалитарных сообществ в конечном счете зависела от «деспотических» институтов, очень похожих на те, которые эти прогрессивные демократии, по их заявлениям, ненавидели. Но, как мы увидим в последующих главах, процедурные формальности и международное давление в конечном счете оказались сдержками, сохранившими некоторые остатки индивидуальных прав и свободных сношений вопреки требованиям народного законодательства.
