Печальный порядок, стр. 38

Участие всевозможных благотворительных и неблаготворительных объединений подчеркивает, что миграция никогда не бывает нерегулируемой деятельностью. Регулирование не было просто возведением государственных препятствий на пути свободного потока человеческой мобильности. Само представление о свободной миграции сложилось оттого, что одним институтам и практикам отдавали предпочтение перед другими. На протяжении XIX века большинство мигрантских сетей и институтов, кроме нуклеарной семьи и крупных транспортных компаний, изображались как враги порядка и свободы. Идеального иммигранта следовало вырвать из этих сетей и воссоздать как индивида со свободным выбором, подчиненного хорошо контролируемым институтам. Он также должен был быть ассимилируемым мигрантом, объектом полицейского регулирования и социальной политики, определяемым нацией, а не местностями и партикуляристскими связями. В этих условиях мигрантские сети редко появлялись в официальных архивах иначе как под именами контрабандистов, вербовщиков-обманщиков, эксплуататоров, бессовестных брокеров, торговцев «рабами», падроне и под другими неприглядными, криминализирующими названиями.

Все мигрантские группы в какой-то момент обвиняли в этих пороках, но лишь немногие так регулярно, как азиатов. Для многих западных бюрократов самого слова «восточный» или «китаец» было достаточно, чтобы вместить в себя все нежелательные качества мигрантов. Борьба за недопущение азиатских мигрантов в страны белых переселенцев после 1850-х годов велась на фоне набиравших силу идеалов laissez-faire. Решения, которые в итоге найдут, чтобы обосновать пограничный контроль и проводить его в жизнь, сыграют ключевую роль: именно они превратят различие между свободной и нелегитимной миграцией в правовую реальность. Попутно борьба между бюрократами и мигрантскими сетями будет переосмыслена как борьба между Западом и Востоком, желтыми и белыми, цивилизованным и нецивилизованным, между географическими пространствами свободы и угнетения.

Часть II

Воображение границ

— Значит, привратник обманул этого человека, — торопливо сказал К. Его всерьез захватил этот рассказ.

— Не торопись, — сказал священник, — и не принимай чужих слов на веру. Я рассказал тебе эту притчу так, как она стоит во Введении. Там ничего не говорится про обман.

— Но ведь это же ясно, — сказал К., - и первое твое толкование было совершенно правильно. Привратник только тогда открыл спасительную правду, когда этому человеку уже ничем нельзя было помочь.

— А раньше его не спрашивали, — сказал священник. — А в ней [притче] есть два важных объяснения привратника насчет допуска к Закону: одно в начале, другое в конце. Первое гласит, что в настоящую минуту привратник его допустить не может, а второе — что этот вход предназначен только для него. Если бы между этими двумя объяснениями было какое-то противоречие, ты был бы прав и привратник действительно обманул бы этого человека. Но тут никакого противоречия нет. Напротив, первое объяснение уже ведет ко второму. Можно даже сказать, что привратник преступает свой долг тем, что подает этому человеку надежду на то, что впоследствии его туда впустят. А в то же время его единственной обязанностью было не впускать этого человека, и многие толкователи Закона всерьез удивляются, что привратник вообще допускает этот намек, так как он, по-видимому, любит точность и строго следует своим обязанностям.

— Кафка, «Процесс», пер. Р. Райт-Ковалевой

5

Опыты пограничного контроля, 1852—1887

Начиная с 1850-х годов белые поселенцы по всему Тихоокеанскому региону старались держать китайцев на обочине своих общин, а то и вовсе не допускать в них. Они иногда дискриминировали проживавших там китайцев старыми испытанными методами: особые лицензии, налоги и сегрегация по месту жительства. Они также пытались ограничить въезд китайцев с помощью карантинов, подушных сборов, поручительств и ограничений числа пассажиров на судно, основанных на пассажирских законах начала XIX века, хотя низкие лимиты пассажиров и то, что законы касались исключительно судов из Китая, не оставляли сомнений: главной целью было ограничить въезд именно китайцев, а не бороться с болезнями или бродяжничеством как таковыми. Борьба вокруг этих законов порождала по всему Тихоокеанскому региону дебаты о соотношении местных, штатных, национальных и колониальных законов, имперских интересов, международных договоров и требований международных сношений. Партии и законодательные органы, опиравшиеся на местную народную политику, охотнее нарушали права азиатов, чем элиты и элитарные институты, сосредоточенные на международных отношениях и защите собственности. Возражения этой последней группы, основанные на международных обязательствах, идеологии laissez-faire и юрисдикционных спорах, в конечном счете привели к отмене многих ранних законов.

В 1880-е годы новая волна законов сосредоточилась на том, чтобы остановить иммиграцию, а не дискриминировать китайцев, уже находившихся внутри границ. К 1885 году англоязычные общины по всему Тихоокеанскому региону оказались окружены антикитайским барьером. Провалы этих новых законов были столь же впечатляющими, как и общественный протест, который изначально привел к их принятию. Границы оставались крайне проницаемыми и порождали бесчисленные нерешенные вопросы. Как можно определить и проверить личность и статус человека, прибывшего из иностранного государства? Как следует оценивать документы, выданные иностранными правительствами, и можно ли их отклонять? Кого можно наказывать за нарушение законов и как применять санкции? Как чиновникам досмотреть каждого, кто может пересечь границу огромных массивов суши? Означал ли запрет на въезд отказ в праве транзита, торговли или в доступе к процессуальным правам вообще? Чиновники, отвечавшие за исполнение законов, местное население, мигранты, посредники, юристы, политики, суды и дипломаты от Лондона до Пекина — все претендовали на право голоса в решении этих вопросов. Их усилия подогревались сенсационными газетными сообщениями как о непрекращающейся угрозе проникновения китайцев через границы, так и о почтенных мигрантах, страдающих от несправедливости со стороны коррумпированных и некомпетентных пограничных чиновников. По словам судьи Верховного суда США Стивена Филда, исполнение закона «было сопряжено с большими затруднениями» [265].

Американский закон об исключении китайцев 1882 года сделал новаторский шаг: он прямо и полностью запретил въезд китайским рабочим, вместо того чтобы облекать регулирование в форму санитарных мер и налогов. Но исполнять его было не легче, чем прежние законы. В решении по делу Low Yam Choy — одному из первых, возбужденных на основании этого закона, — окружной судья в Калифорнии Огден Хоффман описал разгоревшиеся вокруг закона споры:

Хорошо известно, что рассматриваемый закон встретил широкое и яростное сопротивление. Его клеймили как рабское эхо криков с песчаного пустыря; как чреватый опасностью для наших торговых отношений с Китаем; как противоречащий нашей национальной политике; как препятствующий распространению христианства и как нарушающий не только договор, но и неотъемлемые права человека. Его защищали как абсолютно необходимый для сохранения нашей социальной и политической системы и даже нашей безопасности. Ничто не доставило бы большего удовольствия врагам законопроекта, чем если бы на практике он оказался неразумным, несправедливым и деспотичным… Я убежден, что друзья этого закона окажут ему наилучшую услугу, дав ему разумное и справедливое толкование, соответствующее его духу и намерению и торжественным обязательствам договора, а не такое, которое рассчитано на то, чтобы навлечь на него ненависть и дурную славу [266].