Печальный порядок, стр. 37

Миграционные посредники часто становились мишенью миграционных законов. Помимо законов, направленных против агентов по миграции, подавлению их деятельности способствовали и законы, запрещавшие ввоз мигрантов по контракту или с иными формами предоплаченной помощи. Такие законы обычно принимались в странах с широким избирательным правом, чтобы защитить условия труда внутри страны от действий ничем не ограниченного капитала. Другие государства, в том числе многие страны выезда, наоборот, поощряли контракты как действенное средство найма, контроля и защиты мигрантов. Однако и государственная поддержка, и государственное подавление нередко приводили к одному и тому же результату: маргинализации и демонизации мелких, неформальных вербовщиков, уклонявшихся от регулирования и от власти крупного капитала. Итальянский посол хорошо выразил эту позицию в 1894 году, призывая правительство США действеннее применять антиконтрактный закон 1885 года против трудовых подрядов «падроне» — системы, «при которой итальянские иммигранты добровольно отдают свою личную свободу коварным людям, чтобы добыть деньги на проезд в Соединенные Штаты… становясь из-за этого личными крепостными и оказываясь во власти хищников, отнимающих у них большую часть плодов их труда» [256].

Но применение американского закона было полно противоречий и трудностей, из-за которых сам акт миграции превращался в обман и уклонение. Особенно трудно было совместить этот закон с недопущением пауперов. Как говорилось в докладе американской Промышленной комиссии 1901 года:

В итоге иммигранту приходится призывать на помощь всю свою изобретательность и хитрость, чтобы избежать двух крайностей. Он старается показать, что способен содержать себя, и одновременно старается показать, что не знает ни о каком рабочем месте, которое позволило бы ему содержать себя. Если он не может себя содержать, его отправляют назад как человека, который может стать обузой для общества. Если он заранее позаботился о средствах к существованию, его отправляют назад как человека, который может вытеснить американского рабочего. Иммиграционные инспектора оказываются поэтому в странном положении. Во-первых, они должны выяснить, здоров ли иммигрант телом и рассудком — то есть способен ли он успешно конкурировать с американскими рабочими в борьбе за средства к жизни. Если это так, его пропускают. Во-вторых, они должны выяснить, есть ли у него реальная перспектива найти работу и тем самым вступить в конкуренцию с американскими рабочими, — и они его не допускают, если он дает самое убедительное из всех возможных доказательств того, что будет успешно конкурировать с американскими рабочими [257].

Судебные обвинительные приговоры также было трудно получить: многие судьи неохотно расторгали контракты, заключенные свободными людьми, а от эмигрантов, обученных отрицать, что они вступали в какой-либо контракт, трудно было добиться неопровержимых доказательств. Вопрос вдобавок осложнялся тем, в какой мере устные договоренности, смутные обещания работы и помощь друзей и родственников следует считать иммиграцией с посторонней помощью [258].

Брокерские и вербовочные сети также существовали далеко за пределами контроля какого-либо отдельного правительства. Брокеры могли без труда научить иммигрантов, что говорить иммиграционным чиновникам и какие письменные доказательства не следует иметь при себе. Так регулирование порождало формы уклонения, которые оправдывали еще большую подозрительность к брокерам, их демонизацию и изображение самих мигрантов невежественными простаками, которыми движет отчаяние. Как объяснял министр финансов Джон Карлайл в ответе итальянскому послу, «эти контракты заключаются в Италии с неграмотными людьми, живущими в почти полной нищете, которые охотно торгуют своей личной свободой, чтобы добыть средства, необходимые для переезда в Америку и улучшения своего положения» [259].

Изображая мигрантов жертвами, им часто сочувствовали, но сам факт обмана при этом считали доказательством их нежелательности. Как жаловался специальный иммиграционный следователь США Маркус Браун, сговор судоходных компаний, брокеров и мигрантов порождал «неестественную иммиграцию», которая «состоит из нищих и субсидируемых иммигрантов и вызывается бессовестной и алчной деятельностью множества агентств и субагентств, имеющих прочные связи в Соединенных Штатах и за границей» [260]. Эти проблемы усугублялись тем, что многие желанные мигранты, не подписывавшие никаких контрактов, нередко высылались как законтрактованные рабочие, поскольку «несчастный эмигрант настолько сбивается с толку множеством советов и наставлений, получаемых до прибытия, что его заставляют верить в то, чего он никогда не собирался говорить» [261].

Падроне и прочих неформальных вербовщиков часто изображали как пережитки домодерных форм организации труда, эксплуатирующие личную преданность и культурные обязательства. Но, как видно из тесных связей между брокерами и судоходными компаниями, которые расследовал Браун, они на самом деле были во многом порождением индустриальной экономики и массовой миграции XIX и XX веков и процветали в зазорах между деревнями и современными отраслями, нуждавшимися в рабочей силе. То, что судоходные компании часто отрицали свои связи с этими брокерами, позволяет понять эти формы организации как приспособление к среде, где правовой и государственной поддержки почти не было. Более успешные брокеры все же умудрялись присваивать себе часть легитимности своих партнеров, хотя это могло быстро меняться вместе с политической конъюнктурой. В примере, который использует историк Гюнтер Пек, итальянский трудовой брокер Фрэнк Кордаско договорился в 1902 году о поставках итальянской рабочей силы для Канадской тихоокеанской железной дороги [262]. Сначала железнодорожные чиновники называли это передовой формой найма, которая «в моде». Они считали, что Кордаско может обеспечить их гибкой рабочей силой и взять на себя многие обязанности по организации и снабжению. После того как в 1904 году договоренность разладилась, Кордаско подал на железную дорогу в суд за невыполнение обещаний. В суде выяснилось, что вербовочная деятельность Кордаско простиралась далеко за пределы Канады. Железная дорога преуменьшала свои договоренности с Кордаско, понимая, что они противоречат Закону 1897 года об иностранной рабочей силе, по которому никто, кроме Североамериканской торговой компании, не имел права нанимать и ввозить иностранных рабочих. Кордаско также обходил итальянские эмиграционные законы, заставляя мигрантов подписывать соглашения в Кьяссо, в Швейцарии. Некогда чествуемый как «король рабочих», Кордаско теперь подвергался нападкам как бессовестный падроне, взимавший незаконные сборы и попиравший закон. Но падение репутации Кордаско следует понимать и как часть проигранной политической борьбы и борьбы за общественное мнение. Итальянское общество помощи иммигрантам в Монреале, недавно получившее финансирование от итальянского правительства, помогало выдвигать обвинения против Кордаско. Но одним из ведущих участников нападок на Кордаско был его главный конкурент Альберто Дини. Выяснилось, что, несмотря на официальное покровительство, само общество активно занималось отправкой безработных итальянцев из Монреаля в сельские районы Канады, конкурируя за тех же рабочих, что и Кордаско. Ярлык падроне клеили не всем вербовщикам подряд, а тем, кому не удавалось окружить себя ореолом общественной респектабельности.

Это подозрение к вербовке мигрантов легко распространялось на любые институты, способствовавшие миграции вне и помимо контроля национальных законов, включая иммигрантские банки, нотариальные конторы и агентства денежных переводов. Расследования, которые вели в Соединенных Штатах власти штатов и федеральные власти, на рубеже веков неизменно обрушивались на чрезмерное влияние иммигрантских банкиров как на «неразрешенные предприятия, находящиеся в частной собственности, безответственно управляемые и редко подлежащие сколько-нибудь эффективному надзору или проверке» [263]. Людей, управлявших этими учреждениями, они обличали как кого угодно — от безответственных дельцов до откровенных мошенников. Особенно их тревожило смешение занятий, которые, по их мнению, следовало разделять: владельцы салунов и бакалейных лавок одновременно выступали банкирами, транспортными агентами и почтовыми конторами. Они видели в этом нерегулируемое пространство, которое изолировало мигрантов от общества и увековечивало их связи с родиной в ущерб американизации [264].