Печальный порядок, стр. 36

На протяжении XIX века между новыми законами и частным регулированием возникало постоянно менявшееся взаимодействие. Самые успешные частные организации охотно приспосабливались к исполнению миграционных законов. Более того, сотрудничество помогало им контролировать все большую долю рынка. Но те, кто пытался сотрудничать, не всегда справлялись с возросшими обязанностями. Например, в 1886 году компания Thomas Cook & Son получила монополию, чтобы вытеснить «бессовестных посредников» и организовать паломническое сообщение из Индии в Мекку. Компания не справилась и через семь лет была вынуждена отказаться от монополии. Германские судовладельцы, однако, действовали гораздо эффективнее, показав и огромные расходы, которых требовало сотрудничество, и еще большие прибыли, которые оно приносило [250].

Участие германских судовладельцев в исполнении миграционных законов началось в 1892 году, когда германские власти забеспокоились, что растущий отъезд бедных евреев из России вызвал распространение эпидемий холеры. Власти построили эмигрантские общежития в Гамбурге и отправили медицинских инспекторов на русскую границу для проведения карантинных мероприятий. Опасаясь потерять пассажиров, пароходные компании Hapag и Lloyd обратились к правительству с просьбой разрешить им финансировать и эксплуатировать дезинфекционные станции на русской границе. Компании также удостоверялись, что у мигрантов достаточно денег на билеты для дальнейшего проезда из Германии, и затем везли их безостановочными поездами в Гамбург и Бремен. Обе компании процветали благодаря эмигрантской монополии, предоставленной германским правительством. В 1901 году они построили огромный эмигрантский пункт в Гамбурге с отдельными спальными помещениями, церквями и храмами для всех вероисповеданий, кошерными и некошерными столовыми с оркестрами. Медицинские осмотры гарантировали, что мигранты отвечают требованиям законов страны назначения, и тем самым компании избегали ответственности за обратный провоз и, возможно, штрафа. Некоторые даже обвиняли германских пограничных чиновников в пособничестве этой монополии, поскольку те возвращали эмигрантов, имевших билеты для выезда через Францию. Каковы бы ни были причины, конкурирующие маршруты были почти уничтожены, особенно те, что шли через Англию, где не проводились медицинские осмотры и чьих пассажиров часто не принимали в американских портах [251].

В своем расследовании 1902 года майор Эванс-Гордон настаивал, что гамбургские учреждения стали прямым следствием американских законов: «Довод, который часто приводят, будто американский ограничительный закон бесполезен и неэффективен, не выдерживает критики. Совершенно ясно, что, хотя число отвергнутых в Америке может быть невелико, это целиком объясняется тщательными предосторожностями, принимаемыми до отъезда эмигрантов, чтобы исключить возможность их непринятия» [252]. На Иммиграционную комиссию США 1907 года тоже произвели впечатление не только Гамбург, но и процедуры, установленными французскими, швейцарскими и венгерскими властями (хотя эмигранты из последней страны все же часто предпочитали ехать через Германию). На основании показателей отказов в американских портах комиссия решила, что американские инспектора общественного здравоохранения в Италии еще менее эффективно исполняли американские законы, чем большинство иностранных правительств и транспортных компаний (хотя скандинавские мигранты не проходили никакого досмотра перед отплытием и все же имели самые низкие показатели отказов в портах США) [253]. По итогам расследования, из-за дипломатических затруднений, которые вызывало присутствие санитарных чиновников в иностранных государствах, и из-за жалоб Иммиграционного бюро на то, что судоходные компании прикрывались официальными досмотрами, чтобы избежать штрафов за провоз мигрантов, не имевших права на въезд, в 1909 году американских санитарных инспекторов отозвали из Японии, Гонконга и русского порта Либава. Позднее Иммиграционное бюро сообщало, что случаи трахомы из Азии в американских портах даже сократились после того, как судовладельцы взяли на себя ответственность за медицинские осмотры перед отплытием [254].

Создание несвободного мигранта

В то время как одни связанные с мигрантами организации процветали, многие другие были вытеснены в подполье. Уже то, что человек переселялся с чьей-то помощью, давало повод подозревать, что он не вполне желательный мигрант. Менее прозрачные формы организации клеймили, обычно олицетворяя их в образе злодеев — торговцев людьми, падроне и безответственных иммигрантских банкиров, которые эксплуатировали культурные связи и невежество своих соотечественников ради выгоды. Во многом это было наступление на саму возможность миграции. Миграция, как правило, была бы слишком дорогой и рискованной без информации, возможностей и других ресурсов, доступных через вербовщиков, друзей и родственников. Нападки на эти сети лишь загоняли их глубже в подполье, укрепляя представление, что им есть что скрывать. В конечном счете это была борьба за то, кто имеет право контролировать миграцию и извлекать из нее выгоду.

Часть миграции действительно принимала «классическую» форму: отдельные люди и семьи совершали однонаправленное переселение. Но чаще всего она создавала сложные транснациональные пространства — географически рассредоточенные семьи, предприятия и другие институты [255]. Миграция часто была своего рода семейной инвестицией: она имела смысл не столько как шанс на личное продвижение, сколько как источник дохода для семьи, оставшейся дома. Без сетей — предприятий, ассоциаций, односельчан, — через которые деньги и плоды миграции можно было превратить в статусные вещи, материальную поддержку и другие вложения, — такое предприятие было бы бессмысленным. Некоторые мигранты и их семьи в конце концов полностью переселялись в новые сообщества. Но для многих миграция была экономической стратегией, которую воспроизводили из поколения в поколение: она создавала деревни, семьи, каналы информации и передвижения, простиравшиеся далеко за пределы какой бы то ни было отдельной местности.

Эти сети не только открывали возможности, но и ограничивали их. Они распространяли информацию и помощь, благодаря которым миграция делалась возможной. Но, возникнув однажды, устоявшаяся сеть с трудом получала доступ к новым рабочим местам и новым направлениям — даже там, где требовались лишь самые простые новые навыки, а экономическая выгода была велика. Сети порождали социальную географию, не совпадавшую с географией физической. Потенциальный мигрант мог гораздо больше знать о далеком Пенанге, Омске или Чикаго, чем о ближайшем торговом городке, — именно потому, что там жили его дяди и двоюродные братья. Но, пожалуй, еще важнее то, что многие мигрантские элиты были заинтересованы в контроле и ограничении информации и возможностей, чтобы укрепить собственную монополию на эти ресурсы. Эти элиты извлекали прибыль и престиж из умения преодолевать границы, из знания транспорта, средств связи и возможностей трудоустройства, из способности действовать сразу через несколько границ. Сама миграция становилась для этих элит источником существования и самовоспроизводства. В свою очередь, посредники старались не дать своим собратьям-мигрантам самостоятельно наработать сходные знания и навыки. Контрактная власть над работниками — если она вообще существовала — подкреплялась ссылками на семейные узы, личные обязательства и мужскую честь. Именно плотность этих связей, многие из которых было трудно регулировать, и придавала их деятельности вид угрожающей и потенциально эксплуататорской.