Печальный порядок, стр. 35

Регулятивная деятельность могла распространяться на формальное сотрудничество с правительствами. Головные организации, такие как «Шесть компаний» и Объединенная китайская ассоциация в Гонолулу, выступали в роли неформальных представителей китайского правительства до установления официальных дипломатических представительств. Их деятельность часто включала выдачу удостоверений личности, которые признавались чиновниками за рубежом и в Китае. В 1870-е годы совет больницы Дунхуа и общество По Леунг Кук (организация, посвятившая себя защите девушек) в Гонконге отправляли людей на борт отходящих судов, чтобы убедиться, что мигранты, особенно женщины, эмигрируют добровольно. После принятия американского Закона Пейджа в 1875 году консул США разработал анкету, по которой статус каждой женщины должен был проверить директор больницы Дунхуа. Совет Дунхуа также сотрудничал с генерал-губернатором Гуандуна в репатриации китайцев, которые были похищены. Счет за репатриацию они отправляли генеральному регистратору Гонконга, который затем взыскивал деньги с содержателя пансиона, обвиненного в том, что изначально сманил мигранта [239]. Бывало и противодействие властям: юристы «Шести компаний», владевшие акциями China Mail Steamship Company, успешно пользовались влиянием компании, чтобы опротестовать назначение некоторых иммиграционных чиновников в Соединенных Штатах [240].

Рано или поздно такие организации вызывали подозрения у чиновников, которые опасались, что они способствуют нежелательной иммиграции. Фонды для эмиграции бедняков, осужденных и мормонов в конце концов рухнули под давлением властей. Местные власти также начали бояться неформальной власти китайских ассоциаций, называя их «ратушами» или imperium in imperio. К 1880-м годам совет больницы Дунхуа был вынужден ограничить свою деятельность, поскольку белых жителей Гонконга все больше тревожило его растущее влияние. Даже вербовка, поддержанная правительством, могла вызвать подозрения. Попытки Соединенных Штатов (1864–1868) и Канады (1889–1906) стимулировать иммиграцию через частные компании (American Emigration Company и North Atlantic Trading Company соответственно) вызвали огромные подозрения у европейских правительств и жалобы мигрантов на плохое обращение и обман. Канадская схема и вправду могла нарушать эмиграционные законы многих стран, заставляя канадских агентов действовать почти подпольно и ограничивать свою деятельность советами и информацией [241].

Ассоциации могли адаптироваться, чтобы соответствовать ожиданиям властей. Еврейские эмиграционные ассоциации часто получали официальное одобрение, беря на себя ограничение миграции по собственной инициативе. В 1880-е годы до четверти просителей помощи во всех британских обществах помощи иммигрантам — многие из которых были еврейскими ассоциациями, расширившими свою деятельность на всех иммигрантов — были репатриированы на родину [242]. К концу века благотворительная поддержка помогла создать обширную сеть еврейских ассоциаций по всей Европе и по обе стороны Атлантики. Многие главным образом помогали евреям выехать из России, но их работа также включала отправку представителей для встречи пассажиров в пограничных городах и портах; помощь мигрантам с временным жильем и билетами для дальнейшего следования в Америку; выяснение того, пройдут ли они иммиграционные ограничения и есть ли у них средства, навыки или родные, чтобы прокормиться за границей; и репатриацию тех, кто этим условиям не отвечал. Они даже рассылали циркуляры в родные деревни, чтобы убедить неподходящих мигрантов вообще не уезжать [243]. Они организовывали групповые колонизационные проекты в Аргентине и Канаде, предоставляя жилье, инструменты и скот мигрантам, отвечавшим требованиям, но и подвергали их тщательным проверкам на соответствие этим требованиям. По словам майора У. Э. Эванса-Гордона, который в 1902 году изучал эти ассоциации для британской Королевской комиссии, «было осознано, что если людям, не имеющим таких подтверждений, позволить уехать в Аргентину, поселения там быстро станут перенаселенными и деградируют, и что респектабельные и способные поселенцы пострадают» [244]. По мнению Иммиграционной комиссии Соединенных Штатов 1907 года, эти ассоциации скорее консультировали, чем финансировали или поощряли потенциальных мигрантов [245]. Сочетая поддержку и ограничения, еврейские общества выстроили свою частную деятельность так, чтобы она отвечала интересам государства.

И британское, и американское расследования предшествовали созданию новых механизмов пограничного контроля. Однако до того, как пограничный контроль стал предпочтительным методом регулирования, большинство миграционных законов XIX века были сосредоточены на регулировании средств перевозки. Хотя иногда их задумывали как способ сократить эмиграцию, в основном они должны были обуздать злоупотребления «недобросовестных» брокеров и судовладельцев — действительные или мнимые. Составители законов также надеялись, что те сделают отдельные порты более привлекательными в конкуренции за мигрантские перевозки, хотя налоги, необходимые для исполнения этих законов, часто сводили на нет преимущества лучших условий [246].

Английские пассажирские законы 1803 года были новаторской попыткой регулировать средства передвижения. Несмотря на многочисленные пересмотры и улучшение управления в течение следующего полувека, эти законы оказалось невозможно применять до появления пароходных компаний в 1870-е годы. Пароходные компании вкладывали в устойчивый пассажиропоток больше и надолго, и это помогло положить конец наиболее вопиющим формам злоупотреблений. Тем временем пассажирские законы были дополнены законами, требующими регулирования деятельности брокеров и меблированных комнат в портах. Один из самых примечательных таких законов был принят в Нью-Йорке в 1848 году (он и стал поводом для Passenger Cases) в ответ на рост числа обедневших ирландских эмигрантов, бежавших от голода. Он требовал лицензий для пансионов, учредил карантинную больницу, создал иммиграционные пункты, куда брокерам вход был запрещен, и уполномочил назначать агентов, чтобы предупреждать мигрантов о недобросовестных действиях. Многие судовладельцы в ответ стали возить своих пассажиров в Канаду. Влияние могло распространяться и в обратную сторону. Лобби судоходных компаний также поощряли пересмотр пассажирского законодательства, чтобы лучше согласовать практику в разных портах, будь то через Атлантику или между многими портами, отправлявшими паломнические суда в Мекку [247].

Законы об эмиграции во второй половине XIX века все чаще сосредоточивались на регулировании деятельности посредников. Франция (1854) и Бельгия (1876) первыми ввели законы, требовавшие лицензирования эмиграционных агентов, отчасти чтобы переманить миграционный поток от германских портов. Со временем законы становились все более интервенционистскими. Швейцарский эмиграционный закон 1888 года первым запретил рекламу, обязал эмиграционные агентства вносить залог и предусмотрел для них штрафы, а также потребовал, чтобы они удостоверялись в наличии у пассажиров надлежащих документов и в том, что их не отвергнут в портах прибытия. Он послужил образцом для всеобъемлющего японского закона об эмиграции 1896 года, германского закона 1897 года и итальянского закона 1901 года. Последний требовал, чтобы все эмигранты имели паспорта, регулировал тарифы на перевозку, предусматривал учреждение официальных эмиграционных агентств за рубежом и проводился в жизнь в сотрудничестве с агентами Морской госпитальной службы США в Италии, чтобы надежнее гарантировать, что эмигранты пройдут американские санитарные проверки. Все эти законы были призваны не столько ограничить эмиграцию, сколько обеспечить упорядоченный отъезд здоровых, несудимых людей, которые сохраняли связи с родиной и создавали за рубежом хорошее представление о своей стране [248]. Венгерский закон об эмиграции 1903 года стал кульминацией этих тенденций, поставив регулирование эмиграции непосредственно под правительственный контроль. Его составители объясняли, что мигрантов лучше защищать от эксплуатации дома, чем полагаться на филантропию за границей. Такое регулирование также должно было обеспечить, чтобы эмиграция была не опрометчивой, а подлинным «поиском работы», чтобы мигрантов удерживали от поездки в страны «опасно нездоровые», чтобы «их патриотизм сохранялся живым и чтобы их возвращение на родину обеспечивалось всеми возможными способами» [249]. Несмотря на высокие идеалы, критики утверждали, что это прежде всего средство монополизировать доходы от эмиграционного дела. Государственным служащим выплачивали комиссию за каждого завербованного эмигранта, и их обвиняли в еще большем обмане и коррупции, чем частных агентов.