Печальный порядок, стр. 32
Конгресс отступил от этого заявления о юрисдикции в первые послевоенные годы. Но возрождение законодательства штатов привело к тому, что 20 марта 1876 года Верховный суд окончательно признал федеральную власть над всеми сторонами иммиграции, единогласно вынеся решения по делам Henderson v. Mayor of New York и Chy Lung v. Freeman. Первое отменяло закон Нью-Йорка, позволявший заменять требования о поручительстве фиксированным сбором со всех пассажиров, тогда как второе отменяло закон Калифорнии, дававший начальнику таможни широкое усмотрение требовать поручительства от «развратных и распутных» китаянок. Оба мнения отличались краткостью и уверенностью, которые бесцеремонно отбрасывали сложности более ранних дел. В деле Henderson суд сослался на данное Маршаллом определение торговли как сношений и заключил, что федеральная юрисдикция включает регулирование порядка допуска как пассажиров, так и грузов [211]. Признавая, что дело Miln можно истолковать иначе, Суд обосновал свою позицию тем, что времена изменились: перевозка пассажиров из Европы приобрела невиданное прежде экономическое значение:
Это стало частью нашей торговли с иностранными государствами, предметом величайшего интереса для этой страны, равно как и для иммигрантов, прибывающих к нам в поисках радушия и дома внутри наших границ. Помимо богатства, которое некоторые из них привозят, они в гораздо большей мере доставляют труд, необходимый нам, чтобы возделывать нашу землю, строить наши железные дороги и разрабатывать скрытые ресурсы страны <…> Можно ли усомниться в том, что закон, предписывающий условия, на которых суда могут заниматься [перевозкой мигрантов], есть закон, регулирующий эту отрасль торговли? [212]
Если не считать широких полномочий, предоставленных таможенным чиновникам, калифорнийский закон, отмененный решением по делу Chy Lung, не слишком отличался от тех законов о поручительствах, которые были подтверждены в деле Miln, поскольку требовал поручительства только от тех, кто мог быть сочтен обузой для местного общества. Но теперь Суд мог опереться на гарантию равной защиты всех лиц, закрепленную Четырнадцатой поправкой, и объявить закон неконституционным. Суд также подчеркнул международные последствия миграционного контроля, особо отметив, что широчайшее усмотрение, предоставленное таможенным чиновникам, противоречит гарантии свободного передвижения, закрепленной в договоре 1868 года с Китаем:
Едва ли можно вообразить закон, составленный более искусно для того, чтобы вложить в руки одного человека власть полностью воспрещать судам, занятым внешней торговлей, скажем с Китаем, перевозить пассажиров или принуждать их подчиняться систематическому вымогательству самого грубого свойства <…> Если бы с гражданами нашего собственного правительства какая-либо иностранная держава обошлась так, как с подданными императора Китая на деле обходились по этому закону, ни одна администрация не устояла бы перед требованием взыскать с такого правительства возмещение [213].
Суд утверждал, что по таким законам «глупый, упрямый или нечестивый комиссар может навлечь бесчестие на всю страну, вражду могущественной державы или потерю столь же могущественного друга», тогда как федеральное правительство оставалось беспомощным и подверженным международным требованиям о возмещении [214].
Ставя международные сношения на первое место, суд одновременно утверждал, что сообщество и его самозащиту надлежит мыслить в масштабе нации, а не местности. Но хотя федеральная власть и подавала присвоение этих полномочий как наступление на мешавшие сношениям местные законы, вскоре были приняты еще более ограничительные национальные законы, а вместе с ними предприняты более согласованные усилия сосредоточить административное усмотрение в одних руках и уйти от международной подотчетности. В самом деле, сенаторы от Калифорнии уже предвосхитили решение по делу Chy Lung, проведя через Конгресс в 1875 году закон, который не допускал к въезду в страну осужденных, проституток и лиц восточного происхождения, прибывавших без своего свободного и добровольного согласия. И значительная часть ответственности за исполнение этого закона была возложена на консулов США в Гонконге, которые вырабатывали собственные процедуры вдали от какого-либо непосредственного надзора или подотчетности [215]. В конечном счете задача охраны границ национальной республики оказалась еще более спорной и трудной, чем задача поддержания порядка в местных сообществах.
Паспорта
Одним из самых узнаваемых признаков перехода к национальному контролю над идентичностью стало превращение паспорта в международно стандартизированное удостоверение гражданства. В начале XIX века паспорта во всем мире понимались главным образом либо как средство контроля внутреннего передвижения и выезда, либо как документ с просьбой о безопасном проходе. Современный международный паспорт создавался одновременно с подавлением местных ограничений мобильности, а также с ростом государственных полномочий в отношении призыва на военную службу, депортации и ответственности за своих граждан за рубежом. Все эти виды деятельности порождали межгосударственные споры, которые вынуждали государства уточнять, кто их граждане и как они будут их защищать, причем делать это способом, приемлемым для других стран. Короче говоря, современный паспорт возник как международно признанное документальное подтверждение ответственности государства за отдельных лиц за границей. Это произошло задолго до того, как он стал необходимым условием для въезда в большинство государств, и даже до того, как он стал повсеместно признаваться доказательством гражданства внутри выдавшего его государства.
До всеобщей отмены паспортного контроля по обе стороны Атлантики в 1860-х годах практика выдачи и признания паспортов оставалась крайне раздробленной. Их выдавали и контролировали самые разные местные органы власти, министерства и лица, и обычно они были действительны лишь для конкретных пунктов назначения и поездок, часто на условиях договоров или иных взаимных привилегий [216]. Еще в 1860-х годах паспорта для международных поездок из Соединенных Штатов и Великобритании выдавались мэрами, магистратами, мировыми судьями, правительствами штатов и другими почтенными лицами, и адресованы они были тоже вперемешку государственным и частным лицам и учреждениям. Паспорта также регулярно выдавались негражданам — как для поездок по стране выдавшего их чиновника, так и для поездок в третьи страны. В Британии до 1858 года многие путешественники, покидавшие страну, предпочитали приобретать паспорта во французском или иных консульствах в Англии, поскольку паспорта, выдававшиеся британским Министерством иностранных дел, были дорогими и выдавались только лицам, которых министр иностранных дел знал лично или по рекомендациям [217].
В текстах по международному праву паспорта до 1860-х годов упоминались редко, разве что как документы для безопасного прохода в военное время. Отчасти это объяснялось тем, что их обычно считали внутренними, а не международными документами. Однако во второй половине века специалисты по международному праву начали намекать на новый тип паспорта, который был бы одновременно документом национального гражданства и инструментом облегчения сношений. В своем комментарии к посмертному американскому изданию 1866 года книги Генри Уитона «Элементы международного права» (оригинал 1836 года) Ричард Дана описывал «теорию и практику» паспортов мирного времени так, что паспорт представал документом переходным:
